Он опомнился только в поле, когда сердце его болезненно сжалось от переполнившей его радости. Остановившись и твердо упершись ногами в могучую, чудесную, похожую на огромное тело землю, Ион охватил одним взглядом все: почти созревшую пшеницу, тарелки подсолнухов, темно-голубые клевера, ячменные поля, беловатые поля ржи, квадраты зеленой кукурузы, холмы, покрытые полями пшеницы, клевера и серебристой конопли. Потом он двинулся дальше. И снова остановился. И опять тронулся, увлекаемый вперед дорогой, словно притягиваемый селом, которое угадывалось в долине за холмом и, казалось, было остановлено там одетым в праздничный наряд полем, из которого черпало оно здоровье, жизнь, покой.
Когда Ион перешел через холм и миновал рощицу у Стынкэ, ноги, помимо его воли, понеслись быстрее и быстрее. Так велико было его нетерпение, что ему хотелось пуститься бегом. Но ведь село уже совсем близко. Пройти мимо колодца Михэйлеску, потом под тополем в конце улицы, затем повернуть в поле возле дома Молдовану… и готово. Издалека уже виднеется гнездо аистов над их домом. А вот и старый аист! Он, бедняга, встал на одну ногу и, закинув голову, щелкает длинным желтоватым клювом в знак приветствия. Еще немного… Всего несколько шагов… Вот и сплетенные из прутьев ворота! И они, бедные, состарились! Накренились на сторону, но все же стоят на своем месте, на тех же петлях, что сделаны его руками, и словно подают ему знак: «Давай быстрее, быстрей!.. С каких пор мы ждем тебя!» Ион медленно и осторожно открывает их и, улыбаясь аисту на крыше, входит во двор. На мгновение он задерживается на месте, чтобы его почуял Тэркуш, выскочил из будки и, виляя хвостом от радости, подскочил к его ногам. Но собака не появляется, а у Иона больше нет сил ждать. Сердце так и бьется у него в груди, вот-вот выскочит наружу. Голос Иона звучит громко и молодо:
— Матушка! Матушка! Хеей!
Аист щелкает клювом на крыше. У соседей лает собака. Слышно, как шелестит листва, как журчит речка, текущая в долине. И от этой тишины у Иона сжимается сердце. Оно так не сжималось даже перед ночными атаками.
— Матушка! Где ты?
Теперь уж дверь непременно отворится. Ион делает еще шаг и останавливается перед порогом, изглоданным годами. Нет, дверь не открывается. Ион Хуцуля поднимает голову, и ему бросается в глаза большой заржавленный замок, висящий на двери. Почему висит здесь замок? В душе Иона становится темно и пусто. Он ничего не понимает. Потом вдруг словно вспыхнула молния, он хватается руками за голову, и у него из груди вырывается болезненный стон:
— Матушка! Где же ты, матушка?
Отчий дом, двор, где он в детстве весело играл с братом, орех, под которым засыпал на руках у бабушки, — все это вдруг показалось ему чужим и печальным, как могила, поросшая бурьяном. Но где же могила его матери? На старом кладбище, на холме или в долине, у церкви? Нужно пойти к брату и спросить его. Но может быть, матушка вовсе и не… Это, наверно, так. Как это только могло ему взбрести в голову? Скорее ранец в руки и бегом к брату! В ранце Ион вез из Чехословакии красивый шелковый платок для матери. Должно быть, старушка уже давно живет у брата. Иначе и быть не может. Разве она может жить одна? Только вот он и понятия не имеет, где живет брат. До войны, когда брат женился, то снимал комнату у старого Кабинюка. Но с тех пор прошло столько времени! Должен бы и он уже как-то устроиться или поселиться в родительском доме.
Действительно, Михай уже прочно обосновался. Выстроил дом в центре села на участке, полученном от своего тестя, — дом большой, из двух комнат, с верандой, крытый дранкой. Когда Ион подошел к воротам Михая, тот как раз колол на дворе дрова.
— Ионикэ! — воскликнул Михай и, отшвырнув в сторону топор, побежал навстречу брату.
Обняв Иона, он крепко расцеловал его в губы, в щеки, ощупал его руки, не в силах выговорить ни слова, потом потащил его за собой во двор и только тогда, наконец, пробормотал несколько слов:
— Приехал!.. Приехал!.. Наконец-то… В селе ходили слухи, что…
Но Ион не дал ему договорить, что за слухи ходили в селе. Заглянув брату глубоко в глаза, он быстро, сдавленным голосом спросил:
— Матушка… Что с матушкой?
— Матушка, бедная… — вздохнул Михай и опустил голову.
— Что? Что с ней?
— Она ушла от нас, Ионикэ… — медленно проговорил брат. — Померла. Пять недель назад… Постом, перед пасхой. Тиф скосил ее. Как я ни старался, не удалось ее спасти… Слишком уж была слаба: ведь ты знаешь, как трудилась она, бедняжка, и сколько пережила… А то… будь она покрепче здоровьем… Да, не вынесла болезни и умерла… За три недели растаяла точно свечка… Бывало, как спадет у нее жар, она приподнимется, да и спросит про тебя: «Ион, скажет, где Ион? Приведи Иона». — «Успокойся, матушка, успокойся… Война кончается… Придет и Ион». — «Только бы дожить до этой минуты!» — И вот не дожила!
