На свадьбе он крепко напился и помутившимися от вина глазами украдкой, как вор, посматривал на невестку, убеждая себя, что это нежное, как цветок, существо ему чужое, совсем-совсем чужое. Однако где-то в глубине рана все кровоточила и кровоточила. А через некоторое время он уже перестал бороться с закрутившим его водоворотом, потому что другой водоворот, куда более жестокий, — война, — затянул и его, и брата Михая, и невестку.
На вокзале, на перроне, забитом людьми, Михай отвел Иона немного в сторону и, потупив взгляд, сказал изменившимся, неузнаваемым голосом:
— Я ухожу, Ионикэ… Будь что будет… А ты покамест остаешься дома, так позаботься о ней. Ионикэ… не оставь ее, ведь она одна-одинешенька, нету у нее никого на свете.
Потом Михай сел в вагон, поезд тронулся и под причитания Руксандры стал постепенно удаляться; он становился все меньше и меньше, пока не скрылся из глаз. Только Руксандра продолжала плакать, и Иону пришлось почти насильно увести ее, полуживую. Уже далеко от вокзала, в пустынном переулке на Рохатке, Ион вдруг почувствовал, что он весь в жару и ладони рук у него пылают. Но сердце его колотилось не потому, что он недавно расстался с братом, а потому, что в суматохе он обнял жену брата, который уехал, быть может, навсегда, и тайно любимая им женщина выплакивала свое неутешное горе у него на плече. Вдруг Ион содрогнулся, словно обожженный раскаленным железом, высвободил свои руки и скорбно произнес про себя: «Прости меня, брат, я — негодяй, прости меня!»
Ион помогал невестке колоть дрова, жать, потом обмолотил и смолол ей пшеницу, привез дров из лесу, но все это время он старался по возможности избегать Руксандры. Если же приходилось работать вместе с ней, то он не поднимал глаз, чтобы не взглянуть ей в лицо, и в разговоре с нею лишь один-единственный раз дрогнул его голос, — когда, уходя на войну, с ранцем за спиной, он прощался с Руксандрой:
— Будь здорова, невестушка, и не горюй: кончится и эта война, когда-нибудь да кончится… и вернется Михай… и…
Его слова перешли в какое-то невнятное бормотанье. Солдат Ион Хуцуля повернулся на каблуках и ушел, унося с собой в дым траншей печальный плачущий образ, который постепенно стирался, растерзанный осколками снарядов, залепленный землей и кровью. Много времени спустя Ион услышал кое-что о брате, и образ невестки снова ожил в его душе. Солдат Октав Белчуг, из 11-го пехотного полка, рассказал Иону, что Михай был «ранен в ладонь» («Почему как раз в ладонь?» — спрашивал себя тогда Ион), что его «списали доктора» и он возвратился домой. «Значит, у него все хорошо, — думал Ион. — Эх, если бы и мне так посчастливилось, — задела бы и меня пуля, и был бы я спасен…»
Но немногим выпадает счастье получить пулю в ладонь, избавиться от фронта и вернуться домой, к жене.
Иона Хуцулю постигла другая судьба. Он оставался на фронте, дошел до самого Сталинграда и там так обморозился, что шапка уже не налезала на распухшие уши. Он уже совсем замерзал и был близок к смерти, когда ему посчастливилось попасть в плен. Потом его увезли куда-то к Уралу. Работал в МТС и колхозе «Ленинский путь», где, между прочим, научился кузнечному ремеслу. На родину он возвратился осенью 1944 года, с дивизией имени «Тудора Владимиреску»[9], но домой, в Выртоапеле, он приехал значительно позже, лишь после того как выпустил в фашистов несколько ящиков патронов в горах Татра и получил на память об этом пулю в голень правой ноги.
Этот день навсегда врезался ему в память.
Он поспешно сошел с поезда и, вскинув на плечо потрепанный ранец, смешался с толпой. Ему казалось, что все люди сочувствуют ему и улыбаются дружески и ободряюще: «Добро пожаловать, солдат!» Он был как больной, который поднялся на ноги, пролежав много лет в постели в холодной и темной комнате, или как заключенный, выпущенный на свободу.
Его ослеплял резкий солнечный свет, лившийся с синего бездонного неба, отбрасываемый плитами мостовой, по которой Ион шагал неуверенно, словно выздоравливающий. Ярко сверкали витрины, за которыми виднелись лемехи, лопаты и косы. Как непохоже было их сверкание на тусклый блеск штыков и смертоносного оружия!
Кирпичные и цементные стены тоже отражали солнечные лучи. И глаза и сердце его были переполнены светом. Сутолока на улицах, человеческие голоса, улыбки женщин, одетых в цветастые блузки и юбки, из-под которых выглядывали голые полные ноги, — все его опьяняло, ошеломляло, горячило кровь. «Наконец я дома, дома!» — хотелось ему кричать. Для его ушей, свыкшихся с канонадой, треском винтовочной и пулеметной стрельбы, шум города был чем-то неестественным и казался далеким и слабым, напоминая затишье на фронте между двумя атаками.
Ион не заметил, как дошел до городской заставы, как прошел мост через реку Жижия, миновал место, где несколько лет назад он испытал непередаваемое волнение, когда обнял горячие плечи невестки. Сам того не сознавая, он свернул у мельницы Кусина и вышел из тени ивняка, росшего у кирпичного завода, в поле.
