Кава, весьма древний и вернейший город, в недавнее время отчасти возведенный в дворянство, как известно, всегда изобиловал отличными мастерами — каменщиками и ткачами. И это искусство или мастерство их так пошло на пользу горожанам и они настолько обогатились деньгами и прочим движимым и недвижимым имуществом, что во всем нашем королевстве только и было разговора, что о богатстве каванцев. И если бы дети пошли по пути отцов и по следам предков, то не впали бы в ту крайнюю и необычайную бедность, в которой ныне живут. Но, видимо, они презрели богатства, приобретенные таким утомительным ремеслом, и, ни во что не ставя преходящие дары Фортуны, в поисках доблести и благородства как благ неизменных и пребывающих, захотели стать они новыми законоведами, врачами, нотариусами, а иные — воинами или рыцарями, так что в тех же самых домах, в которых прежде не найти было ничего, кроме ткацких станков или орудий каменщиков, теперь взамен того можно видеть по всем углам стремена, шпоры и золоченые пояса. По какой из двух указанных дорог следовало им идти и какой следовало избегать, о том предоставляю судить не только тебе, но и всякому, кто в часы досуга прочтет эту новеллу, которая поможет ему прийти к правильному выводу.
Продолжая свое повествование, скажу, что в те времена, когда знаменитый зодчий Онофрио де Джордано[166] начал свои удивительные сооружения в Новом замке[167], большинство мастеров и подмастерьев Кавы отправилось в Неаполь для работ на этой постройке. В числе их было и двое парней из поселка Приато. Раз в воскресный день они отправились в Неаполь вместе с одним из мастеров, привлекаемые еще в большей мере желаньем увидеть город, в котором им еще не приходилось бывать, нежели соблазном заработка. Шли они с другими каменщиками из Кавы, толпа которых растянулась по дороге, и случилось, что, непривычные к долгим переходам, порядком поотстали; не зная дороги и бредя по следам товарищей, они так устали, что лишь к ночи добрались до Торре-дель-Греко, где один из них, уставший больше остальных, предложил заночевать. Другой же, набравшись бодрости и полагая, вероятно, что ему удастся нагнать товарищей, стал ускорять свой шаг, но это оказалось напрасно, и на полпути между Торре-дель-Греко и Неаполем его настигла темная ночь. Очень раскаиваясь в том, что бросил товарища, он все же продолжал трусить рысцой, не зная сам куда держать путь, и пришел наконец в Понте-Ричардо. Увидя стены и ворота города, он подумал, что найдет здесь приют. Одолеваемый усталостью и желая укрыться от моросившего дождя, он подошел к городским воротам. Он долго стучал в них камнем, но никто ему не отвечал. Вынужденный быть терпеливым, парень сел на землю, прислонил голову к воротам и, решив обождать здесь товарища до утра, забылся легким сном.
Случайно в этот самый день из Амальфи вышел в путь один бедняк портной, взваливший себе на спину мешок, набитый кафтанами, которые он собирался на следующее утро продать на рынке в Неаполе. Ночь и усталость также настигли его вблизи Торре-дель-Греко, и он остановился там, решив рано утром прийти на место, чтобы вовремя сбыть свой дешевый товар. Едва успела пройти полночь, как он уже проснулся. Обманутый луною и полагая, что близок рассвет, он двинулся дальше в путь. Так шел он, не замечая наступления дня, пока не достиг прибрежных песков. Здесь, пройдя Орти[168], заслышал он звон, призывавший монахов к заутрене. Из этого портной заключил, что ночь далеко еще не прошла, и тут вспомнились ему повешенные в Понте-Ричардо.
А так как он был родом из Амальфи, жители которого по природе смирны и не обладают мужеством, то им овладел сильный страх, и, подвигаясь медленным шагом, бедняк не решался пройти мимо этого места, в то же время боясь повернуть обратно. Разум его был затуманен страхом, и при каждом шаге ему мерещилось, что один из повешенных приближается к нему. Когда же он подошел к месту, вызывавшему в нем такой ужас, и несмотря на то, что находился против виселиц, не заметил, чтобы кто-нибудь из повешенных шевелился, он решил, что главная опасность миновала. Пожелав тогда подбодрить себя, он сказал:
— Эй, ты, повешенный, не хочешь ли отправиться в Неаполь?
Каменщик-каванец, недавно прилегший и спавший легким сном, уловил сперва звук шагов и подумал, что это его товарищ; когда же он услышал, что его приглашают идти в Неаполь, то убедился в этом окончательно и тотчас же ответил:
— Ладно, иду сейчас.
Когда амальфиец услышал этот ответ, он решил, что с ним заговорил повешенный, и от этого был до того поражен страхом, что чуть не упал на месте замертво.
Однако, придя немного в себя и видя, что заговоривший подходит к нему, он решил, что медлить не приходится, и, бросив свой мешок, пустился бежать во всю прыть по направлению к Маддалене[169], беспрерывно призывая жалобно Христа. Каменщик-каванец, заслыша крик и видя столь поспешное бегство, подумал, что на товарища кто-нибудь напал; он побежал за ним вслед, крича:
— Вот я бегу к тебе! Подожди меня, не бойся!
