Слова эти были для убегавшего лишь причиной нового страха. И тут гнавшийся каменщик вдруг наткнулся на мешок, брошенный портным. Подняв этот мешок, с виду наполненный чем-то ценным, и припомнив, что у его товарища такого мешка не было, он понял, что убегавший — не тот, за кого он его принял. Не заботясь ни о чем, каменщик вернулся со своей находкой на то неудобное место, где проводил ночь, и, присев там, стал дожидаться, чтобы с наступлением дня товарищ или кто-нибудь другой проводил его до Неаполя.
А портной-амальфиец, крича и стеная от ужаса, добежал до таверны, что у моста, где встреченные им таможенные спросили о причине его криков. В ответ им он заявил, что ясно видел, как повешенный сорвался с виселицы и потом гнался за ним до самой реки. Ему без труда поверили, и таможенные, испугавшиеся не менее его самого, впустили его к себе; после этого, заперев двери на засов и беспрерывно крестясь, они не выходили из дому до самого рассвета. Когда второй каменщик-каванец вместе с другими своими земляками с наступлением дня добрались до Понте-Ричардо, его товарищ, услышав его голос, вышел к ним навстречу и рассказал о своем приключении. Вновь пришедший, будучи хорошо знаком с этой местностью, сразу сообразил, как все это могло произойти; и, чтобы не потерять добычи, они решили возвратиться по дороге, идущей на Сомму[170]. Так они и сделали и, поделившись доставшимся им добром, вскоре затем возвратились в Неаполь. Весть о случившемся через несколько дней распространилась по всей стране, и повсюду рассказывали как несомненную истину, что повешенные ночью гоняются за одинокими путниками, проходящими мимо Понте-Ричардо, и сочиняли по этому поводу разные басни, вследствие чего не было в тех краях крестьянина, который, проезжая через это место до наступления дня, не осенил бы крестным знамением себя и животное, на котором ехал; да и другие люди проезжали по этой опасной дороге с большой осторожностью.
Самым разнообразным и необычным бывает страх, который мертвые имеют обыкновение внушать живым, как это видно из ежедневного нескончаемого нашего опыта; случается иногда, что, когда кто-нибудь идет ночью и бывает охвачен таким чрезмерным страхом, что начинает видеть все таким образом, что одну вещь принимает за другую, он потом сочиняет об этом самые необычайные, чудесные и совершенно неслыханные сказки, о чем отчасти было рассказано в прошлой новелле. Она напомнила мне и побудила описать далее другой вид страха, полностью отличающийся от уже описанного, и рассказать, как некто, будучи очень напуганным, но пришпориваемый горячим пламенем любви, добровольно пошел навстречу тому, что внушало ему такой страх, в результате чего последовало много замечательных и забавнейших вещей, о которых и сообщит следующий рассказ.
Почтенному Джоан-Франческо Караччоло[171]
Зная всю глубину твоего ума, доблестнейший Джоан-Франческо, я совершенно убежден, что ты легко сможешь понять, сколь трудно познать могущество великого господина Амура и как часто под его влиянием безумцы становятся мудрыми, а рассудительные безрассудными, отважные трусами, а робкие смелыми; кроме того, почти как вершитель всеобщих судеб, он низводит богатых до крайней нищеты, а бедным иногда возвращает благоприобретенное когда-то достояние. А поскольку я полагаю, что нет нужды приводить тебе, следовавшему с юных лет за всемогущественным Амуром, новые подтверждения его власти и рассказывать, как часто многие проницательные и осторожные мужи и дамы, подогреваемые его горячим пламенем, собственными руками предавали себя суровой и жестокой смерти, то в настоящей новелле я покажу тебе лишь еще одно проявление его власти над одним нашим благородным горожанином, не слишком мудрым и не слишком смелым, который, будучи пронзен любовью, стал необыкновенно рассудительным и более отважным, чем это можно было бы требовать от обычного человеческого сердца, и вследствие этого, будучи крайне бедным, он сумел обогатиться с достойной похвал славой и доблестью и извлечь удачу из своих многочисленных горестей.
