Королева взяла рабыню за руку и повела ее в королевскую сокровищницу: кормилица брела, словно мертвая, с застывшим, подобно мрамору, лицом. Приближенные, стража, слуги сопровождали их в столь немом благоговении, что шорох шагов по каменным плитам был едва слышен. Тяжелые двери сокровищницы медленно растворились. Слуга распахнул окна, и первые лучи солнца, розовые и сверкающие, ворвавшись сквозь оконные решетки, зажгли сказочным, ослепительным пожаром золото и драгоценные камни! От каменного пола до сумрачных сводов повсюду сияли, искрились, блестели золотые щиты, инкрустированное оружие, груды алмазов, горы золотых монет, жемчужные ожерелья — все сокровища королевства, все, что накопили сто королей за двадцать веков. Протяжное «а-а-ах», долгое, изумленное, прокатилось в онемевшей толпе. И воцарилось томительное молчание. Посреди сокровищницы, озаренная блеском драгоценностей, все так же неподвижно стояла кормилица. Лишь глаза ее, сухие и горящие, были обращены к небу, льющему сквозь оконные решетки розовато-золотой свет. Там, на небе, чистом, рассветном небе, был теперь ее мальчик. Он там, а уже восходит солнце, и она запаздывает: мальчик уже, верно, плачет и ищет ее грудь!.. И тогда кормилица улыбнулась и протянула руку. Все, затаив дыхание, следили за движением ее руки. Какой драгоценный камень, какое жемчужное ожерелье или горсть рубинов выберет она?
Кормилица протянула руку и из лежащей на сундуке груды оружия выхватила кинжал. Этот кинжал принадлежал старому королю: весь изукрашенный изумрудами, он стоил дороже любой провинции в королевстве.
Схватив кинжал, она крепко сжала рукой его рукоятку и, устремив взор к небу, озаренному первыми лучами солнца, крикнула королеве и окружавшей ее свите:
— Я спасла принца, а теперь мне пора — я иду кормить моего сына!
И она вонзила себе кинжал в сердце.
В году одна тысяча четыреста семьдесят четвертом, что был для христианского мира столь обилен милостями господними, когда Кастилией правил король Энрике IV, в городе Сеговье поселился, получив там в наследство дом и землю, благородный юноша знатного происхождения и красивой наружности по имени дон Руй де Карденас.
Дом, унаследованный им от его дяди, архидьякона и каноника, находился бок о бок с церковью Девы Марии де Пилар, под ее благословенной сенью, а напротив, на другой стороне церковного двора, где тремя струями изливался старинный фонтан, высился мрачный, обнесенный оградой дворец дона Алонсо де Лара, дворянина очень богатого, но грубого и дурно воспитанного, который уже в немолодом возрасте, убеленный сединами, женился на юной девушке, чья белоснежная кожа, золотистые, как солнце, волосы и лебединая шея заставляли говорить о ней всю Кастилию. При рождении дона Руя его покровительницей была избрана Дева Мария де Пилар, и он на всю жизнь остался ее благочестивым и верным служителем, несмотря на то, что, обладая горячей кровью и веселым нравом, не прочь был скрестить шпагу в благородном поединке, любил охоту, пышные празднества и даже порой проводил ночи напролет в таверне за картами и вином. Но из любви к своей святой покровительнице и живя к тому же столь близко от церкви, он, как только обосновался в Сеговье, взял себе за обычай каждое утро, во время ранней мессы, посещать свою святую покровительницу и трижды прочитывать «Аве Мария», испрашивая у нее благословения и милости.
В сумерки, после охоты в горах и долинах с борзыми или соколами, он успевал еще воротиться к вечерне, чтобы прочитать «Славься, владычица небесная».
А по воскресеньям он покупал на церковном дворе у цветочницы-мавританки нарциссы, или гвоздики, или веточку шиповника и с нежностью и почтительным усердием рассыпал свои дары пред алтарем пресвятой девы.
