С печальным вздохом дон Руй поспешно удалился и у себя в комнате с благоговением положил перед статуей пресвятой девы цветы, которые так и не принес в то утро к ее алтарю в церкви. Вся его жизнь отныне обернулась для него нескончаемым унынием: он ощутил, сколь жестока и холодна эта женщина, единственная из женщин, пленившая навеки его сердце, прежде ветреное и непостоянное. С надеждой, от коей сам он не ждал ничего, кроме разочарования, дон Руй без устали кружил возле обнесенного высокими стенами дворцового сада или, закутанный в плащ, проводил долгие часы, прислонясь к стене, не отрывая взгляда от оконных решеток, массивных и темных, как в тюрьме. Но в стенах нельзя было отыскать ни малейшей щели, и сквозь решетки ни разу не блеснул сулящий надежду луч света. Замок был подобен склепу, в коем покоилась бесчувственная: холодные каменные стены скрывали каменное сердце. Бессонными ночами, чтобы облегчить свои муки, дон Руй с праведным рвением слагал, записывая на пергаменте, жалобные строфы, не приносившие ему облегчения. Он преклонял колена перед Девой Марией де Пилар на тех же самых плитах, где преклоняла колена дона Леонор, и замирал в безмолвной молитве, в горестно-сладком раздумье, ожидая, что сердце его успокоится и утешится пред алтарем той, что всем приносит успокоение и утешение. Но поднимался он с колен еще более несчастным, ощущая лишь холод и жесткость камня. И весь мир казался ему жестоким и холодным.
Порой, ясным воскресным утром, дон Руй встречал дону Леонор, но всегда взор ее оставался безмятежным и рассеянным, и ее глаза, встречаясь с его глазами, были столь неподдельно лишены малейшего волнения, что дон Руй предпочел бы видеть ее оскорбленной и чтобы глаза ее пылали от гнева или чтобы она отводила их от него с гордым презрением. Дона Леонор не могла не приметить его, но она смотрела на юношу, как смотрела на цветочницу-мавританку, сидевшую на корточках перед своей корзиной у фонтана, или на нищих, которые ловили на себе блох, греясь на солнце у портала церкви. Теперь уже дон Руй более не обвинял дону Леонор в холодности и жестокости. Она была лишь возвышенно-отдаленной, словно звезда, которая сверкает в небесной выси, не ведая о том, что там, внизу, в мире, для нее неразличимом, на нее смотрят, о чем она и не подозревает, глаза, обожающие ее и вверяющие ей свою судьбу и счастье.
И тогда дон Руй подумал: «Она меня не любит, и я не смею ее домогаться. Мечте моей сбыться не суждено, и да не оставит нас обоих своей милостью наша пресвятая заступница!»
И поскольку дон Руй был юноша скромный, он, уверившись в неколебимом равнодушии к нему доны Леонор, более не позволял себе даже поднять глаз на решетки ее окон и не входил в церковь, ежели, подойдя к порталу, различал в глубине придела дону Леонор, стоящую на коленях, с грациозно склоненной над молитвенником головой в нимбе золотых волос.
