Помимо Майкла Мейша, на Востоке зимовал и немец из ГДР Манфред Шнайдер, но познакомиться с ним я не успел. Кроме того, на санно-гусеничном поезде год назад на станцию прибыли и французские ученые. Они прожили на Востоке несколько дней, и их не без сожаления проводили обратно в Мирный. Они были бесшабашно веселы, экспансивны и умели с особым шиком восклицать за столом: «Пей до дна!», столь увлеченно отдаваясь этой процедуре, что нанесли серьезный ущерб запасам своего превосходного французского вина Рядом со мной сидит Анатолий Коляденко. Он опытный хирург, и сейчас, часов за восемь до отлета, откровенно радуется тому, что ему ни разу не довелось продемонстрировать свое мастерство: раны на Востоке залечиваются медленно, воспалительные процессы обостряются. Анатолий меня утешает:
– В первые дни многие из нас вообще не спали, а у одного двое суток была почти непрерывная рвота. Привыкли! Обязательно гуляйте, дышите свежим воздухом. Я прогуливался ежедневно.
– Даже при восьмидесяти градусах? – ухмыльнулся я.
– При восьмидесяти пяти, – поправил Анатолий. – При таких морозах ветра не бывает, нужно лишь равномерно дышать через подшлемник и стараться не смыкать глаза, так как ресницы моментально слипаются. Пройдешься – и отлично себя чувствуешь, спишь как убитый! Верно, Володя?
– Выйдешь на полосу, – кивнул Агафонов, – отойдешь от станции километра два, – и словно оказываешься в космосе: полярная ночь, лютый холод, звезды прижаты небом к земле… Удивительное ощущение!
– Всем приготовиться!
Стол у нас не слишком обильный. У старой смены запасы деликатесов исчерпаны, новых мы не привезли. Артемьев приносит откуда-то бутылку шампанского и разливает его по бокалам.
– Ай да Никитич! И как это ему удалось сохранить такое чудо? – изумляются «старики».
– Скрыл от коллектива!
– Никитичу – ура!
И пошли тосты за Новый год, за Родину, за тех, кто ждет, за главного строителя Востока Василия Сидорова, по символическому глотку – за всех нас по очереди.
Шампанского не осталось, на спирт было противно смотреть, и началась очередная осада инженера-механика Ивана Тимофеевича Зырянова.
Тимофеич – один из удивительнейших людей, которых я встретил в Антарктиде. Уверен, что ни один восточник не предъявит мне претензий за такое утверждение: никого на станции так не любили, ни к кому не тянулись с такой сыновней и братской нежностью, как к Тимофеичу. Он остается с нами на сезон и будет одним из главных персонажей дальнейшего повествования. А сейчас я хочу только рассказать, почему на него велась атака.
Тем, кто остается с вами на сезон – магнитологу Валюшкину, механику-водителю Марцинюку и Зырянову, мы привезли посылки от родных, остальные ребята получат их на «Визе». И вот следопыты из старой смены пронюхали, что Тимофеич оказался владельцем нескольких бутылок коньяка, по которому все успели соскучиться. И по ночам у постели, на которой возлежал коньячный Крез, проходили эстрадные представления.
– Так что тебе спеть, Тимофеич? – льстиво спрашивали следопыты, бряцая гитарами.
– Черти, мошенники, брысь отсюда! – негодовал Зырянов.
– Частушки или серенаду? – настаивали «мошенники». – Может, стихи почитать? Чечетку отбить?
Сознавая безвыходность своего положения, Тимофеич сдавался и заказывал музыку: «На купол брошены», «Топ-топ» в честь любимого внука и что-нибудь душещипательное. Понаслаждавшись, он вытаскивал бутылку, и «черти», радостно подвывая, удалялись к себе. При помощи такой хитроумной тактики они за три ночи выманили у Тимофеича три бутылки, но, по их сведениям, гдето в недрах зыряновского чемодана хранилась четвертая. И дело кончилось тем, что Тимофеич, выслушав очередную серенаду и обозвав ее исполнителей «гнусными вымогателями», ушел за последней бутылкой.
За столом стоит сплошной стон. Это начались воспоминания.
– Лет десять назад на одной из полярных станций Новосибирских островов, – рассказывает ионосферист Юра Корнеев, – проводили инвентаризацию имущества. Составили, как полагается, ведомость и передали по радио в Севморпуть. Перечислили все предметы, даже «коня спортивного», на котором занимались гимнастикой несколько энтузиастов. Проходит неделя, и над станцией появляется самолет, сбрасывает какие-то тюки. Распаковываем – и не знаем, плакать или смеяться: сено! Стоим обалдевшие, а к нам бежит радист, ревет белугой, захлебывается: «Читайте, ребята! Воды! Умираю в страшных судорогах!» Читаем: «Категорически приказываю спортивных лошадей отныне на станцию не завозить без особого разрешения»!
– В Пятую антарктическую экспедицию я зимовал в Мирном, – вспоминает Нарцисс Иринархович Барков. – Как-то для проведения гляциологических и других научных работ мы, несколько сотрудников, полетели на остров Победы – сидящий на мели айсберг огромных размеров площадью в тысячи две квадратных километров. Там, кстати, нас прихватила самая сильная на моей памяти пурга
– 55 метров в секунду, и вообще пришлось поволноваться: продукты кончились, погода нелетная, а до Мирного – сто пятьдесят километров… Но не об этом речь.
