– Одевайтесь, товарищи экскурсанты, – предложил Агафонов. – Продолжим осмотр на свежем воздухе.
Стояло знойное восточное лето – минус тридцать пять градусов в тени. Под солнцем, катившимся по безоблачному небу, сверкал непорочно белый снег. От этой нескончаемой белизны слезились глаза, даже солнцезащитные очки не спасали от обилия света. Белый снег и темные пятна жилья – можно было запросто обойтись без цветной фотопленки. Разве что на людях оранжевые каэшки – чтобы легче различать на белом фоне, если придется искать пропавшего товарища.
Поразителен на Востоке воздух! В него словно вотканы солнечные лучи, таким бы воздухом дышать и дышать, впитывая в себя его целительную свежесть. Но это сплошной обман. Воздух абсолютно сух, он дерет носоглотку как наждак, мехами работают легкие, наполняясь чем-то бесплотным: досыта надышаться здесь так же невозможно, как насытиться манной небесной. Я прошел десять шагов и задохнулся, словно бегун на десятом километре. С той лишь разницей, что бегун может делать глубокие вдохи открытым ртом – естественные действия, совершенно противопоказанные на Востоке. На нас надеты шерстяные подшлемника – «намордники», как их изящно называют. Они закрывают большую часть лица, оставляя открытыми глаза. При выдохе теплый воздух охлаждается и содержащаяся в нем влага конденсируемся, отчего поминутно потеют очки, а на бровях и ресницах образуются сосульки. Нужно снимать рукавицы и протирать стекла; сосульки растают самостоятельно, когда мы вернемся домой.
Отдыхая через каждые десять-двадцать шагов, мы начали обход станции. Ее центром были кают-компания и пристроенные к ней помещения – все из щитовых домиков. Со времени основания Востока «главный корпус» не раз расширялся путем присоединения к нему очередного домика.
– Антарктический модерн, – определил Коля Фищев, – характеризуется отсутствием колонн, портиков, балконов и шпиля. Впрочем, в роли шпиля успешно выступает антенна. В связи с нехваткой декоративного мрамора фасад здания облицован редкими сортами дерева – крышками ящиков из-под макарон.
– Рядом, – подхватил Агафонов, – возвышается величественное здание аэрологического павильона, сооруженное из досок. Здесь Сергеев и Фищев будут добывать водород для запуска зондов – великолепная физзарядка, особенно при температуре минус восемьдесят пять градусов. Когда зонд улетит, Боря Сергеев поднимется по ступенькам в это помещение к своему локатору, чтобы принимать с неба приветственные радиограммы.
И еще два домика на Востоке. В одном из них хозяйство ионосферистов, здесь будет работать Василий Сидоров-второй. Другой домик построен американцами для своих ученых, уже не раз зимовавших на станции в порядке научного обмена. Как раз в эти минуты молодой американский физик Майкл Мейш передает эстафету своему столь же молодому коллеге из Ленинграда Валерию Ульеву. Майкл – первый восточник, который обратил на себя наше внимание. Когда мы выползали из самолета, к полосе бежал высокий парень в каэшке, тревожно выкрикивая: «Где есть Ульев? Ульев! Дайте мне Ульев!» Валерий, которого шатало, как на палубе во время шторма, прохрипел: «Я здесь…», и Майкл, издав ликующий вопль, чуть ли не на себе потащил сменщика в домик. Как рассказал Агафонов, Майкл – веселый и забавный парень, он чрезвычайно доволен тем, что ему посчастливилось провести год на Востоке. «Только три человека в Америке мерзли так, как я – радовался он.
У своего домика американцы установили две сорокаметровые ажурные стальные антенны – одно из главных украшений станции. Они находятся в нескольких десятках метров от полосы, и в ясную погоду летчики ими любуются, а в плохую проклинают: того и гляди, зацепишь крылом.
Таковы все строения на поверхности Востока. Почему на поверхности? Потому что глубоко под толщей снега вырыт магнитный павильон, одно из главных научных сооружений станции. В свое время мы там побываем. Да, на поверхности есть еще свалка – старые сани, пустые бочки из-под горючего, ящики и прочее.
Вот и все. Так выглядела легендарная станция Восток – одинокий и не блещущий красотой хутор, заброшенный в глубины Центральной Антарктиды,
Елку мы привезли с собой. Обвешанная всякой мишурой, она стоит в кают-компании на том месте, которое обычно занимает бак с компотом, и каждый, проходя мимо нее, нагибается и вдыхает сказочно прекрасный аромат родного леса.
Старая смена простила нам чудовищную оплошность: надеясь на хорошую погоду и следующие рейсы, мы не взяли с собой дежурный набор праздничных деликатесов. Но не было бы нам прощения, если бы мы забыли елку. Не потому, что полярники сентиментальны, совсем наоборот – в массе своей они чужды такой немужской слабости. Дело в другом.
