В понедельник мы проклинали солнечную активность, во вторник ионосферу, и среду полярное сияние, а в четверг магнитную бурю. Ибо при всей своей грандиозности эти явления в наших глазах были назойливыми и гнусными радиопомехами.
Но в пятницу по Мирному разносилось:
– Радисты обещают слышимость!
И взволнованные счастливцы, которых начальник радиоцентра Журко записал на сегодня в свою толстую тетрадь, заполняют переговорную.
– Здравствуйте, товарищи полярники!
Мы почтительно и даже с некоторым подобострастием здороваемся с радистом Виктором Карасевым, который на время от шестнадцати до восемнадцати самый могущественный человек в Мирном: именно Виктор будет по очереди вызывать нас к радиотелефону.
До начала переговоров еще десять минут. За пятнадцать тысяч километров от нас, на улице Разина в Москве в полярном радиоцентре, нервничают наши родные. Пятнадцать тысяч километров по окружности земного шара – такое расстояние должны преодолеть наши осипшие от волнения голоса. Сказка! Когда Ричард Львиное Сердце во всю свою луженую глотку орал на неверных, его слышали в лучшем случае метров за двеститриста.
– Подумаешь, пятнадцать тысяч!
Виктор рассказывает, что сегодня утром он говорил по телефону с радистом станции СП-16 Олегом Броком, моим старым знакомым. Льдину всю поломало – перебираются на новую… Кроме того, он, Виктор, установил сегодня связь с любителем-американцем из Сан-Франциско и японцем из Осаки. А общее число установленных им связей перевалило за девять тысяч.
– Победухину за тобой не угнаться! – восторженным голосом отпетого подхалима говорит один из нас.
Виктор без особой уверенности кивает. Георгий Победухин – главный его соперник, и борьба между ними за первенство проходит с переменным успехом.
– К сожалению, – без особого огорчения отмечает Виктор, – Победухин вчера охрип и на несколько дней вышел из строя! Это, конечно, очень, очень досадно.
Первым вызвали к телефону П. Мы нервно навострили уши: всех волнует слышимость.
– Мама, ты слышишь меня? Мама!
– Ол райт, май френд! – врывается в эфир веселый голос.
– Мама! Мама! – надрывается П. – Это я, мама!
– Довели человека! – сочувствует очередь. – Только зимовка началась, а уже маму зовет!
И очередники смеются так называемым нервным смехом, потому что знают, что никто из них не гарантирован от подобных же изъявлений сочувствия со стороны сердобольных товарищей.
Слышимость сегодня неважная. С трудом докричавшись до мамы, взмыленный П. отходит от аппарата.
– Н., на выход с вещами!
– Катюша, здравствуй! Очень по тебе скучаю, как дела, дорогая?
– Спасибо, зятек, – доносится сиплый баритон. – Катя в командировке. Рассказывай про жисть.
Н. упавшим голосом сообщает, что жизнь хороша и. даже удивительна, и мы догадываемся, что разговор с глубокочтимым тестем ни в коей мере не может заменить молодому супругу общения с дорогой и нежно любимой Катюшей. Отмахнувшись от насмешек, Н. садится в коридоре на скамью, закуривает и мстительно ждет: не может такого быть, чтобы у следующих абонентов все сошло гладко.
Так оно и случилось. Один за другим последовали два разговора, на несколько дней давшие пищу острякам Мирного note10.
Сначала говорил со своей Ниночкой Беляев. Задыхаясь от волнения и нежности, он ее ласкал, сто раз обнимал и тысячу раз целовал. Неожиданно выяснилось, что он ласкает, обнимает и целует чужую жену. Она тоже Ниночка, но Силаева. Услышав, что у телефона его жена, Силаев сорвал с головы Беляева наушники и три минуты трогательно орал в трубку про свою любовь. Закончив по традиции разговор пылкими объятиями и поцелуями, Силаев обнаружил, что адресовал их Ниночке Беляевой, которая три минуты назад выхватила трубку из рук Ниночки Силаевой, которую закончил обнимать и целовать Беляев. К этому времени слышимость окончательно исчезла и законные Ниночки остались нецелованными до следующего сеанса.
Но иногда слышимость была бодее или менее сносной, и мы досыта, минут по пять, разговаривали с женами и детьми. Без путаницы, впрочем, не обходилось. Так, во время одного сеанса, меня предупредили, что из Москвы со мной будет говорить товарищ Шагина. Я что-то никак не мог припомнить, какое отношение ко мне имеет вышеупомянутый товарищ, и успокоился лишь тогда, когда услышал голос жены. Ребята по этому поводу острили:
– Возвратитесь домой, а за вашим письменным столом сидит товарищ Шагин.
Впечатление разговоры с домом оставляли огромное. Хладнокровные, с железной волей полярники на глазах превращались в растерянных мальчишек, буквально терялись от наплыва чувств. Потому что голос живой, а радиограмма, даже самая нежная, все-таки листок неодушевленной бумаги.
