- Вы только на словах такие крутые, - сказал подпол повыше, когда веселье само собой зачахло. - А как что - вас хрен отыщешь.
- Это вы про че говорите? - спросил Бесик.
- Много ума надо, чтобы обидеть того, кто слабее? - сказал подпол, кривя рот. - Зачем солдат трогаете? Меня тронь, раз такой сильный!
- Я никого не трогал, - сказал Бесик.
- Да любой русский солдат лучше всех вас вместе взятых. Потому как знает, что такое подчинение. Если ему скажут: возьми высоту - он пойдет и возьмет.
- Что-то не видно, чтобы они здесь...
- Де 'взаер дзых сыхгаен, эй! (Закрой свой дрянной рот, эй! (Осет.)) - зашипели на Бесика со всех сторон, но он невозмутимо договорил:
- ...высо?ты брали.
- Ты, сынок, видно, хочешь, чтобы твои друзья за тебя побегали? - осведомился подпол, делая шаг к Бесику.
- Я сам за себя отвечаю, - сказал Бесик, не двигаясь с места.
- Сам? Ну, тогда ответь: почему ты обросший?
- Потому что это ваша забота.
- Вот как?
- Да. От меня требовалось прийти вчера в военкомат.
- Хочешь, чтоб я тебя побрил? - с веселой угрозой осведомился подпол.
- Банцай уже! (Заткнись уже! (Осет. с русск. вставкой.)) - шикнул на Бесика Суплекс и ощутимо ткнул его в бок.
- Никак нет, - ровным голосом ответил Бесик подполу.
- Тогда даю время до завтра, - объявил подпол. - Чтобы бошки у всех были гладкие, как у дельфинов. Понятно?
Тут и ежу было ясно, что надобно хором зареветь: "Та-а-ак точно!" Но новоиспеченные срочники промолчали. Мне, если честно, далось это с огромным трудом. Хорошо еще, что подпол не стал настаивать на соблюдении устава - махнул товарищу рукой, и вместе они двинули прочь.
- Кто это был, Али? - спросил Рижий, когда товарищи офицеры скрылись за углом хамидовской казармы.
Пьяный Али все это время стоял с нами и качался из стороны в сторону, как камыш на легком ветру. Только чудом подполы не заметили его сержантских лычек.
- Зам начштаба, - сказал он, икнул и повалился обратно на траву.
И как только он повалился, раздалась стрельба. Сначала я подумал, что это какие-то обкурившиеся до бешеного энтузиазма кровельщики сооружают обрешетку, но потом - понял. Стреляли короткими очередями где-то недалеко в городе, кажется, с той стороны, где были ворота КПП. Да, там.
- А? - сказал Али, рывком отрывая помятую рожу от вещмешка.
- Че за херня? - буркнул Рижий.
Али молча поднялся на ноги и тоже, как все, уставился в ту сторону, откуда доносилась пальба.
- Может, учения... - пробормотал он неуверенно. И сейчас же где-то на плацу пронзительно, пробирая до спинного мозга, завыла сирена: "Ви-и-и-и-и-у!", и снова: "Ви-и-и-и-и-у!", и снова...
Мимо, тяжело бухая стоптанными берцами, пронесся тот самый караульный, которого мы давеча дразнили. К автомату у него уже был присобачен рожок. Где-то за хамидовской казармой ревел быком зам начштаба - что-то про "Открыть ворота!" и про "Разобраться, на х..., по отделениям!"
- Э-э, Хамид! - заорал Хаш, первым увидев выскочившего из своей казармы контрактника. - Че за херня? Учения?..
Чеченец даже не посмотрел в нашу сторону - сиганул с крыльца и как был, без майки, в черных офицерских тапках на босу ногу, дунул туда, где надрывался зам начштаба. Следом за ним выскользнул дневальный Назин, тоже сиганул на асфальт, метнулся за угол и закричал в спину убегающему контрактнику:
- А мне че делать, Хамид?
Хамид только рукой махнул. Некоторое время Назин смотрел ему вслед, потом сплюнул и спешно, но без торопливости зашел обратно в казарму.
И тут за спортплощадкой, мелькая между частыми стволами тополей, показалась бело-голубая громада автобуса. Это был видавший виды сорокаодноместный ЛАЗ. Всё замедляясь, как будто по инерции, он плавно катил по направлению к пятой казарме. Я не сразу понял, что с ним не так, а когда, наконец, понял, волосы зашевелились у меня на затылке и ослабели ноги.
Бело-голубая его бочина вдоль и поперек была изрешечена пулями. Стекол не было ни в одном окне - лишь какие-то уродливые огрызки, на которых весело, как ни в чем не бывало вспыхивали и гасли солнечные отблески. В промежутках между завываниями сирены можно было услышать, как хрустят, сплющиваясь под тяжестью, простреленные покрышки. И стон - десятки хриплых детских глоток выводили тягучее, жалобно-зловещее: "О-о-о-о-о..."
