Так и не пенял все же Степан Михайлович, что именно впервые, незнаемое до сих пор, сказалось в произведении поэта-символиста, представленном сегодня на сцене, а между тем слово "новый", "новому", "новым" мелькало в речах и спорах собеседников со скучной назойливой пустотой. Пустой неоправданный смысл, придаваемый сейчас этому слову, которое всегда волновало Чельцова большим и до жути радостным значением своим, раздражал Степана Михайловича до того, что он заерзал на месте и готов уже был вскочить, высунуть язык, по-овечьи заблеять, когда вдруг услышал голос Вайнштейна, негромкий, уверенный, прямой. Все уважительно замолкли, потому что Вайнштейн говорил мало, ответственно-складно и всерьез. И опять закинул голову на спинку своего кресла в зеркале "светлый шантрет".
О "новом" говорил п Вайнштейн. Он утверждал, что пьеса поэта, будучи неясной, незаразительной для общей мысли и общего чувства, хороша уж тем, что новыми формами своими будит в массе праздничный пафос ощущений. Новая форма есть мост к познанию неохватываемых мозгом явлений. Новая форма -- это инициатива щедрого художника, обремененного богатством своей фантазии, желающего оделить избытком ее бедное воображение толпы. Новая форма -- это победа смелого наследника над ограничением его творческих прав, указанных в завещании предков. Пусть робкие наследники, т. е. старые художники, отстаивают правильность завещания, но художник-создатель, самобытный богач, рвет отцовские завещания и бросает в мир свои новые формы...
-- Это ложь!
Все оглянулись, и Вайнштейн, вздрогнув, приподнял над глазами пенсне и воззрился молча на Чельцова. Степан Михайлович покоричневел. Он тяжко, как колоду, повернул под собою кресло и решительно въехал, волоча его на колесиках, в гущу стульев, обступающих стол. Потом сделался бледен и, трудно дыша, повторил уже тихим голосом, устремленным к Вайнштейну.
-- Это ложь! То есть вы говорите правду, Яков Харитонович, потому что вы искренний человек, но лжет в вас вся фальшивая культура современного художника, а может быть, и современного интеллигента. Жаль только, что и вам не наскучил этот универсальный маскарад и не хочется вам еще выйти на свежий воздух после него и отдышаться в раздумье... Не верю, чтобы вы не додумались до того, что никаких новых форм нет и не может быть, пока не будет нового содержания, которое призвало бы и новую форму.
-- Что такое новая форма? Футляр. Кто же это может придумать подлинный футляр, когда еще не знает, не видит, не чувствует самой вещи?
-- Новая форма -- это не богатство, а нищета, убранство жалкого карнавала. Жизнь не знает еще нового содержания. По-старому живут старые люди в старых домах, и комнаты пронизаны запахом тления и праха. Где видели вы нового человека? новую любовницу? новое дитя? новых отцов, мужей, матерей, героев, девушек, святых, преступников, воинов? Все на своих местах: недрогнущие, вековые, древние -- камни, не рухнувшие, а не новые люди!
-- Или, быть может, я один -- такой неудачник, что не вижу этого нового содержания жизни, которое так слепительно режет вам глаза? Вы в суете, вы устали, вы запыхались: новое содержание жизни требует от вас новых форм? Если же пет, и вы тоже не знаете и не видите этого нового содержания и тоже изнываете среди ветоши старых слов, поступков, идей, -- то какие же вы на самом деле лгуны или балаганные паяцы, поверившие в блеск и почет своего шутовского наряда.
Степан Михайлович почувствовал, что говорит парадно, как адвокат, но ему не хотелось нарушать ритма своего пафоса, потому что в нем чувствовалась Чельцову не высота звука, а какая-то тихая, долгожданная своя правда, которая возопияла наконец. Чельцов ощущал, как слова увлекают его, но он позволил им течь и доверился их потоку. Адвокат Чельцов продолжал: