Зато добрую улыбку рождало у Чельцова. участие, которое принимал в скучноватой суете уборки близорукий маленький Вайнштейн. Он неумело громоздился на стул и худыми пальцами долго выстукивал молотком по гвоздю, на который криво вешал какой-нибудь этюд или надписанный портрет, которых у Чельцова было множество: подарки знакомых живописцев или литературных друзей. Все это аккуратно сохранял за шкафом в своей комнате Вайнштейн, пока не было Степана Михайловича, а теперь, искренне обрадованный приездом его, приносил и помогал восстановить на старых местах по степам. Частенько, едва выходил Вайнштейн в свою комнату, быстро вскакивал Степан Михайлович на стул и перевешивал портрет или выдергивал неправильно вбитый гвоздь, понимая, что подслеповатый и безразличный Вайнштейн на результаты нынешней работы своей больше никогда и не взглянет. Тот возвращался, неся стопку книг, и расставлял их на этажерке, причем Степан Михайлович видел, как между третьим и четвертым томом Эдгара По становится книга рассказов Аверченко, и, поминая в мыслях бухгалтера, улыбался незримо й лукаво...
В театре, по словам Вайнштейна, шла в этот вечер впервые пьеса общего знакомого, многошумного поэта-символиста, и Степан Михайлович мог увидеть там сразу всю "литер-компанию" Москвы, как называл пишущую братию Вайнштейн. Однако часам к семи, после чаю, молча посовещавшись с бухгалтером, Чельцов заявил, что должен еще кое-куда до спектакля сходить и потому просит Вайнштейна отправиться в театр и запастись местами, а сам он, Степан Михайлович, придет к началу действия или даже немного запоздает. Билет или, если, все проданы, пропуск от автора, просил оставить для него у кассира...
И направился к Зиночке. Не застав ее, решил написать записку, приложил бумажку к запертой двери и нашел в кармане карандаш, когда по лестнице раздался дробный стук каблучков, и спустя полминуты Зиночка висела у него на плече и клевала щеку несчетными маленькими поцелуями, приговаривая:
-- Миленькой! Ах, и миленькой же мой!..
Чельцова Зиночка долго не отпускала, и он попал в театр только после первого действия, когда начался антракт.
Едва Степан Михайлович, получив в кассе пропуск, очутился в коридоре партера, его оглушил, ударил, ослепил тот ни с чем не сравнимый аромат и сияющий гул, который свойственен только антрактам столичных премьер. Запах сохнущих на вешалках тяжелых мехов причудливо сплетался с лебяжьей белизной мелькавших напудренных плеч, и густой голос усатого коренастого брандмайора казался органически спаянным с кружевной диадемой бриллиантовых звезд, дрожавших над головой желтоволосой купчихи... Сквозь мысль Степана Михайловича в это мгновенье капризным четким видением пронеслась обитая войлоком скрипучая дверь в столовую луганского дома и тихий образ матери, склоненный над вечерним пасьянсом своим, с обгрызанной по углам червонной девяткой в руке... Уже один-другой-третий преграждали, пробирающемуся к вешалке Чельцову, путь неотменными в веках восклицаниями: "каким образом?", "неужели?", "откуда?", "это вы!", и он, зараженный оживлением, пожимал руки и отвечал, не останавливаясь:
-- Я... я... сейчас. Вот разденусь. Увидимся. Ничего. А как вы?
И вдруг, снимая пальто, раскрыл Степан Михайлович рот в широкую, рсбяческп-сладкую улыбку: под стеной стояла, читая программу, консерваторка Симочка, милая летняя знакомая его, вся в белом, яснолицая, расцветшая, наливная. Чельцов ласково окликнул ее, и девушка вскрикнула и всплеснула наивно руками. Не сговариваясь и весело таясь от встречных, они рядом пробирались по коридорам, пока не очутились в маленьком фойе бельэтажа, на синем плюшевом диванчике, под колонной. И незаметно проговорили весь длинный антракт, как это часто выходит у мало знающих, но молодо понявших друг друга людей, молча условившихся быть старыми и добрыми знакомыми отныне. Симочка рассказала между прочим и о Балыгах, которых Чельцов не видел уже около двух лет, а она навестила недавно в Березанке, когда на праздниках гостила по соседству с ними у родных. И еще добрее стало сиять электричество над рыженьким старичком, весело угощавшим под лестницей старушку свою шоколадными квадратиками, обернутыми в серебряную бумагу, когда Степан Михайлович узнал, что у Веры Тихоновны месяца полтора назад родился сын, и им не надышатся, не налюбуются сведенные над колыбелью супруги.
Заболтал язычком звонок, призывая публику в зал, и фойе сразу затемнилось. Степан Михайлович поднялся, чтобы проводить спутницу свою на балкон, когда в повороте, направленном к ложам, показалась неожиданная фигура Балыга, поднимавшегося по лестнице из буфета и вытиравшего носовым платком рот.
-- Как это чудно!.. Так бывает всегда: только что говорили и вот... -- с той же наивностью всплеснула руками и засверкала улыбкой Симочка. И не успела докончить слова...
Балыг, багровый от напряжения, переложил в левую руку платок, выждал, пока подоспевший с бурным восклицанием остановился перед ним Чельцов, и коротким броском выпрямленных пальцев ударил его по лицу.