— Это как на Олимпиаде, — объясняет синьор Джакомини. — Важно участвовать, а не побеждать.
Синьор Бергамини стоит рядом и наблюдает. Просто волшебное совпадение оказались вместе настоящий рыболов и настоящий наблюдатель за рыболовом из тех, кто не выходит из себя, если рыболов ничего не ловит, а просто стоит, заложив руки в карманы, или курит трубку и спокойно проводит время, не отвлекая разговорами.
А если они и разговаривают, то вспоминают прежние рыбалки, в других местах, или обмениваются мнениями по разным поводам.
— Вы заметили, — говорит синьор Джакомини, — что синьор Ансельмо никогда не расстается со своим зонтиком?
— По-моему, — отвечает синьор Бергамини, — он держит его, даже когда принимает душ.
В самом деле, синьор Ансельмо всегда ходит с черным шелковым зонтиком — он висит у него на руке.
— Славный малый, однако.
— Ничего.
Когда наступает смена синьора Джакомини, он укрепляет свою удочку на окне и просит синьора Бергамини посматривать на поплавок. Синьор Бергамини — истинный наблюдатель за рыболовом. Он продолжает наблюдать, даже когда тот уходит.
А теперь давайте послушаем, о чем говорят синьоры Дзанци и Мерло, которые вяжут в гостиной. Синьора Мерло озабочена. У нее есть кузен, которого звать Умберто, и еще один, которого звать Альберто. Когда наступает ее смена, их имена все время приходят ей на память, и уже не раз у нее едва не срывалось с языка «Умберто» или «Альберто» вместо «Ламберто». Дальше все идет хорошо — второй и третий слоги одинаковы во всех трех именах — УМберто, АЛЬберто и ЛАМберто. Но первый всегда дается ей с трудом, всегда приходится с электронной скоростью бороться между мыслью и языком. Каждый раз надо выбирать правильный слог из трех — «Лам», «Ум», «Аль».
— До сих пор, к счастью, я еще ни разу не ошиблась.
— Это, конечно, нелегко, — соглашается синьора Мерло. — А у меня свои трудности. Мне приходят на ум разные другие слова, которые начинаются на «лам», например, «лама», «лампа», «лампион», «лампада», «лампасы»… Первый слог идет легко, а вот на втором я уже спотыкаюсь. Все это, конечно, дело совести. Мне платят, чтобы я говорила «Ламберто», и если я стану говорить «лампасы», мне будет казаться, что я нечестно зарабатываю свои деньги.
А внизу, в кухне, мажордом Ансельмо тоже время от времени нажимает кнопку и слушает разговоры, которые ведутся в комнатах под крышей. Они развлекают его, пока он готовит рисовый пудинг или булочки с кремом. Он слушает не для того, чтобы шпионить, а просто из любознательности. Он ведь очень образованный человек, этот синьор Ансельмо.
Синьор барон, напротив, никогда не стал бы подслушивать чей-либо разговор. Его бедная мама, когда он был маленьким, объяснила ему, что подслушивать — плохо. Он нажимает кнопку, только чтобы убедиться, что работа выполняется добросовестно.
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
Эти голоса рождают в нем ощущение уверенности, как если бы где-то рядом всегда стоял на страже часовой, готовый отогнать врагов. Он хорошо понимает, что они повторяют его имя только потому, что им за это платят. Но они делают это так старательно, а иногда и так красиво, что барон не может не подумать: «Видишь, как они тебя любят».
Однажды утром барон смотрит в зеркало и обнаруживает, что за ночь на голове у него вырос волос. Светлый, золотистый волос. Вот он колышется над лысым черепом, усыпанным коричневыми пятнами.
— Ансельмо! Скорей! Иди посмотри!
Ансельмо бежит со всех ног и впопыхах даже забывает свой зонтик, так что вынужден вернуться за ним с полдороги.
— Смотри — волос! Вот уже сорок пять лет, как на моей голове не было ничего подобного.
— Минутку, синьор барон.
Ансельмо уходит и тотчас возвращается с большой лупой, которая служит барону, когда он рассматривает коллекцию своих марок. Под лупой волос похож на позолоченное солнечными лучами дерево. Больше того…
— Если синьор барон позволит, — говорит Ансельмо, — то я замечу, что это не простой волос, а волнистый, даже, возможно, вьющийся.
— Когда я был ребенком, — взволнованно шепчет барон, — бедная мама называла меня «мой маленький локон».
Ансельмо молчит. С помощью лупы он внимательно обследует всю поверхность хозяйского черепа. Кожа туго обтягивает это талантливое произведение архитектуры, которое послужило первой натуральной моделью для Пантеона, для Микеланджело, создавшего купол святого Петра в Риме, а также для каски мотоциклиста.
— Или лупа меня обманывает, или я фантазер, или вот тут, где правая теменная кость стыкуется с костью, называемой этмоидальной, пробивается еще один волос. Да, вот он! Ага, прорван кожный покров, уже появляется кончик… Вот он тянется вверх… Медленно, но упорно поднимается…
— Ты мог бы стать неплохим радиорепортером, — замечает барон.
— Нет никакого сомнения — это светлый, золотистый волос. Прямо шелковый! Но… Подождите, подождите…
— Что случилось? Он испугался? Спрятался обратно под кожу?
— Ваши морщины, синьор барон!