Вскоре опустели примыкающие к Египту земли. Я вытягивал из них жизнь, энергию, чтобы понять её суть, чтобы использовать её. Экспериментируя с плотью воплощения Ошун, которое я заполучил после её смерти, с другими пленёнными существами, с мутантами, был сделан вывод об откровенной слабости аватаров, которых материализуют себе другие Боги. Они неэффективны. Они уязвимы. Это не путь к абсолютному господству. Так начался проект по созданию совершенного аватара. Созданного не из плоти, а из чистой энергии, из чистой силы, но лишённого каких-либо недостатков. Нечто вроде отдельного мира, карманной вселенной, которая одновременно являлась бы аватаром Ра. Моим идеальным вместилищем. Моим оружием. Моим путём к абсолютному господству.
Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate.
Итальянский. Фраза, от которой по спине бегут мурашки, даже в этом новом мире, где ужас стал обыденностью. Если переводить буквально: «Оставьте всякую надежду, вы, входящие». Более же популярный, литературный перевод, что так любили поэты и изверги во все времена: “Оставь надежду, всяк сюда входящий”. Какая безвкусица, какая банальность, сказал бы я, будь это надпись где-либо ещё, над входом в клуб, в тюрьму, над воротами завода. Но не здесь. Не над вратами в Ад. В царство Астарты, Королевы Демонов.
Однако – надпись не полна. Если память мне не изменяет, а после всего пережитого моя память стала острее и страннее, в произведении Данте, "Божественная комедия", в заключении оригинального текста, над вратами ада зияла гораздо более длинная и пугающая надпись:
Per me si vane la città dolente,
per me si vane l'etterno dolore,
per me si vatra la perduta gente.
Giustizia mosse il mio alto fattore;
fecemi la divina podestate,
la somma sapïenza e ’l primo amore.
Dinanzi a me non fuor cose create
se non etterne, e io etterna duro.1
Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate.2
Перевод разнится в деталях, каждый поэт или переводчик пытается передать собственный ужас и величие, но я предпочитаю тот, который кажется наиболее близким к сути, к тому, что я чувствовал, приближаясь к этим вратам:
Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.
Был правдою мой Зодчий вдохновлён:
Я высшей силой, полнотой всезнанья
И первою любовью сотворён.
Древней меня лишь вечные созданья,
И с вечностью пребуду наравне.3
Входящие, оставьте упованья.4
Я стоял перед этими вратами. Не каменными, не железными. Они были сотканы из чистого отчаяния, из сгустившегося ужаса, из криков миллионов душ. Я не знал, как именно я сюда попал. После встречи с таинственным магом в Берлине, после его обещания защитить мой разум, после его задания найти паладина Светозарного – Алису – я начал расследование. Мои поиски привели меня к странным ритуалам, к местам, где пересекались сферы влияния разных богов. И одна из таких нитей, связанных с Астартой, с её влиянием в Германии и Италии, привела меня к порталу. Неясному, мерцающему, скрытому в подвале старой церкви, где раньше поклонялись одному богу, а теперь, возможно, другому. Портал открылся, и я шагнул в него.
Теперь мне предстоит, будто душе бессмертной, пройти по адским кругам. Впрочем, мне беспокоиться явно не о чем. Я не верующий в традиционном смысле, не принадлежу никакому богу. Мой разум искажён, но защищён. Моё тело – не совсем обычное. Я – аномалия нового мира.
К сожаленью ли, к счастью ли, но лишь надписью над вратами сей ад был похож на описанное Мистером Алигьери его бессмертной поэмой, во "время посещения" ада. Мои ожидания, основанные на древних мифах, были разрушены в тот же миг, как я пересёк порог, сотканный из отчаяния. За вратами была не колоссальная воронка из концентрических кругов, конец которой примыкает к земному центру, не Лимб, что должен быть кругом первым ада, нет. Меня встретил мир серости. Мир уныния и разбитых надежд. Бескрайняя, унылая равнина, покрытая пеплом, где человеческие души бродят без цели и смысла. Не прикованные к котлам, не сжигаемые демонами – просто бродят. Утратившие всё.
-Ну что же, всё это лишь показывает: насколько я прав в своих стремлениях. – Улыбка, возникшая от этих слов на моих губах, улыбка, в которой было больше сарказма, чем веселья, будто оживила людей, лежащих на покрытой пеплом земле. Сотни, тысячи серых фигур, с потухшими глазами, с безразличием на лицах. Одна из них, милая девушка, чьё лицо, покрытое пеплом, не отражало и признака жизни или эмоций, вдруг поднялась. Она упала предо мной на колени, начиная умолять. Её голос был хриплым, слабым, будто она не говорила столетия.
-Прошу вас… Спасите… Прошу… Не оставляйте меня здесь… – единственные слова, что получалось разобрать из речи этой несчастной. Остальное было лишь шелест, стон.