Новые горизонты полностью

Та-ак, кажется, я понадобился для разговора. Вот только не пойму, о чём великому князю со мной говорить? Не о песнях же? Неужто начинается третий тур «соревнований»? Беседа не иначе как «за жизнь» пойдёт, и меня станут проверять «на вшивость». Например, не заражён ли я «вирусом» нигилизма?^[56] Не придерживаюсь ли философских воззрений старшего Патрушева? И вообще, как я отношусь к существующей власти? Блин, или мы о политике дебаты вести будем? Ох, не дай бог! С великими о политике болтать опасно. Ай, да чего гадать? Сейчас всё выяснится.

Естественно, отказываться от предложения я и не подумал, встал и пошлёпал туда, куда великий князь повёл. Никола, кстати, тоже отправился вслед за нами, хотя его и не звали.

Пришли мы, как я понял, в рабочий кабинет Константина Николаевича. Он сел за свой стол, потом предложил присесть нам, и мы устроились на стульях, которые стояли напротив стола полукругом. Почему Никола за нами увязался, великий князь не спрашивал, – наверно, так и было задумано. И что показательно, первый вопрос князь задал мне. Стало быть, я являюсь тем, с кем больше всего хотят поговорить.

– Александр, скажите, какое у вас сложилось впечатление о жизни в Сибири?

– Нормальное, ваше императорское высочество. Сибирь – благодатный край. Суровый, но благодатный. Жизнь людей там складывается в чём-то хуже, а в чём-то даже лучше, чем в столице.

– Давайте, Александр, опустим титулование во время данного разговора. Обращайтесь ко мне по имени-отчеству.

– Как вам будет угодно, Константин Николаевич.

– Так чего же в Сибири хорошего?

– В основном, разумеется, природа… воздух. Опять же охота прекрасная, а цены на жильё не кусаются, как в Петербурге.

Великий князь усмехнулся, Никола тоже, да и граф не удержал серьёзного выражения лица. Что ж, юмор – прекрасная разрядка напряжённости, а то обстановочка начала разговора слишком уж неоднозначная.

– И что? Люди не боятся там жить?

– Вы знаете, сибиряки на это отвечают так: «Страшна Сибирь слухом, а люди лучше всех живут».

– Вот как! Почему же большинство чиновников и ссыльнопоселенцев стремятся поскорее вернуться в Россию, а студенты, приехавшие из Сибири, домой возвращаться не желают?

– К сожалению, многим жизнь в Сибири кажется скучной, слишком мало там развлечений, к которым они привыкли в Центральной России.

– А вы не в обиде, что пришлось провести много лет в отрыве от отчего дома?

Тут усмехнулся уже я. Настал момент для давно заготовленной речи (чуточку подправленной в столице). Ещё в Красноярске я понял, что кто-нибудь из сильных мира сего обязательно задаст мне этот вопрос.

– Нет, не в обиде. Вообще-то, папа хотел оставить меня с тётушками в Петербурге, но я не согласился. С самой нашей отправки я воспринимал поездку в далёкую, страшную Сибирь как развлечение, в моём воображении это выглядело большим, полным опасностей приключением. Почему-то инородцев Сибири я представлял себе похожими на американских индейцев. Мне грезились схватки с дикими зверьми и туземцами, погони, перестрелки.

Все опять стали улыбаться.

– Потом, по прошествии лет, я, конечно, грустил иногда по родным местам, и не раз, но обиды на то, что меня увезли, по мнению некоторых, в жуткую глушь, никогда не возникало. Если бы я пожелал, то в любой момент мог возвратиться домой, папа был бы этому только рад. А так… Городскому любопытному мальчишке, кем я, по сути, тогда являлся, в Сибири есть и чем заняться, и чему поучиться, к тому же папа и наукам обучал меня со всем усердием. В таких условиях просто некогда расстраиваться и задумываться о тяготах жизни, для меня окружающая обстановка была нормальной. Я всегда помнил, что существует и другая жизнь, но желание вернуться к ней возникло лишь после смерти папа.

Эх-х, вроде хорошо ответил, аж самому понравилось. И похоже, мою речь все приняли как должное.

Дальше Константин Николаевич, оставив Сибирь в покое, взялся за Европу. Пошла политика, чего я и опасался. Великого князя в первую очередь интересовала вой на Франции с Пруссией. Я, побоявшись, что для объяснения всех нюансов европейской войнушки мне не хватит словарного запаса (до этого мы говорили только по-французски), испросил дозволения перейти на русский, и оно мне было дано. Ну а дальше понеслась душа в рай: всё, что я Вяземскому с Ростовцевым рассказывал, пришлось по новой «разжёвывать».