Красный генерал, сидящий в дальнем от нас углу (на вид ему немного за сорок), наклоняется вперёд, чтобы задать вопрос рядовому, расположившемуся напротив него. В свободное от службы время каждый ищет компанию по своему усмотрению. "Помнишь кинохронику, которую мы увидели в Ленинграде?" – замечает Ирина, очевидно, думая о том же, о чём и я. Там показывалось, как генерал Будённый, известнейший советский офицер-кавалерист, вместе с другими высокопоставленными представителями армии и военно-морского флота проводил на борту лёгкого крейсера тщательный осмотр всех его частей. На последних кадрах вся команда собралась на квартердеке для фуршета, и среди них был Будённый, сразу бросавшийся в глаза своим исполнением русского народного танца под звуки балалайки, в то время как остальные хлопали в ладоши и веселились. И, что, пожалуй, особенно важно для психологии большевиков, он танцевал просто великолепно. Если при прежнем режиме Россия страдала от комплексов неполноценности и превосходства, то теперь этого явно не происходит.
Поезд помаленьку сбрасывает ход. Офицеры и рядовые начинают вставать. Спешно оплачиваются счета и тушатся папиросы. У меня нет рублей, а у официанта не оказывается сдачи с моих американских денег. Он говорит, что мы можем расплатиться за завтрак на таможне, и царапает сумму на клочке бумаги, который и протягивает мне, очевидно, решив, что я буду с ним честен.
Мы спешим обратно в наш спальный вагон и готовимся упаковать багаж, когда вдалеке появляется давно знакомая кирпичная станция, покрытая штукатуркой. Мы находимся в Негорелом, самом популярном месте въезда в Советский Союз.
В международном поезде, который скоро доставит нас из этого удивительного нового мира, стремящегося ввысь сквозь свои собственные "дни крытых фургонов"74, в старый, уставший от жизни мир, хоть и богатый традициями, но сейчас охваченный депрессией и не знающий, что делать дальше, все окна закрыты и заперты на засовы. Здесь, в России, нет той роскоши, которой наслаждается человек в других странах, но надежда определённо есть. Мы возвращаемся туда, где жизнь комфортнее, где у человека всего в избытке, но где надежда в миллионах сердец достигла самого низкого уровня за всю историю.
Когда мы спускаемся из тамбура, мимо нас проходят железнодорожники, озабоченно инспектирующие тележки и короба, но есть и другие люди, которые осматривают вагоны в поисках безбилетников. ГПУ тщательно следит за тем, чтобы никто не покинул пределы СССР без паспорта, и его зоркий глаз ничего не упускает. Вскоре мы увидим, как ту же процедуру повторят поляки на своей границе, а затем и немцы на своей.
Гостей Советской России встречает в Негорелом новое здание, чистое и уютное, с пристроенной столовой. Длинные столы и стеллажи помогают таможенникам в их работе. Я бросаю наши чемоданы на стойку, напоминающую барную, и жду указаний. Верхняя, над уровнем головы, часть стен украшена сценами из жизни в первом пролетарском государстве, где преобладают тёмно-красные, коричневые и жёлтые цвета. Серп и молот, фабрики, колхозные зарисовки с непременным трактором на самом видном месте, лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь", написанный очень крупными буквами на нескольких языках и довлеющий над настенными изображениями. Это может служить для приезжих пропагандой, возбуждая их любопытство, однако же тяжёлым отпечатком ложится на память тех, кто из страны уезжает.
Везде царит вежливость: в столовой, в обменном пункте, со стороны чиновника, необычайно внимательно просматривающего всё, что у нас есть, включая уже проявленные плёнки.
"Вы никогда не провезёте это через Польшу, – смеётся он, указывая на красочные советские плакаты, купленные Ириной. – Они сожгут их все до единого на границе. Хотел бы я понаблюдать на той стороне за вашим прохождением таможни". Когда он заканчивает проверку, я запихиваю контрабандные материалы, дабы их не обнаружили, сзади под рубашку. Но он, увидев мой горб, ухмыляется и восклицает: "Это уже заезженный трюк".
Нам велят вернуться в наше купе, и вскоре мы снова трогаемся в путь – наш поезд ползёт со скоростью улитки до самой границы. Земля вокруг нас плоская и неинтересная, но за неё сотни лет бились русские и поляки. Внезапно локомотив резко останавливается, красногвардейцы, покинув коридоры, проворно спускаются из тамбуров и пропадают из поля зрения. Наверху деревянной вышки за нашим окном сидят двое советских караульных и смотрят в сторону Польши. По обе стороны от нас, насколько хватает глаз, тянутся заграждения из колючей проволоки. Интересно, а она под напряжением? Не более чем в пятидесяти ярдах75, наверху другой вышки таких же размеров, двое польских наблюдателей в светло-серой форме смотрят в сторону российской границы, которая является разделительной линией политической истории. Наш состав медленно движется дальше, и уже польские офицеры, заполонив проходы, пристально в нас вглядываются. Люди, пожелавшие побывать в СССР, всегда будут для них загадкой.