Вновь мы покидаем Россию, страну контрастов, где люди рождаются, чтоб отрицать многое из того, что нам всегда было дорого. Благодаря сверхчеловеческим усилиям они движутся вперёд, управляя, работая, сражаясь в величайшей битве нашего времени. Они успешно встретили рассвет, и из-за горизонта медленно выползает солнце, освещая улучшенные дороги, более эффективные школы, более чистые улицы, более здоровые дома, лучше накормленных детей. Были ошибки, жестокость и несправедливость, поскольку революция никогда не взирала на личности и чины; но были и победы, причём значительные, одержанные усилиями, в десять раз превосходящими те, что требовались для достижения аналогичных успехов в более развитых в техническом отношении странах. Позади нас сто семьдесят миллионов человек напрягаются и добиваются, навёрстывая упущенное после тысячелетнего сна. Медведь, который в минувшем мог только ощупью пробираться сквозь глухие леса роскоши, бедности, интриг, темноты, триумфов и потерь, теперь встал на задние лапы, готовый встретить любого врага и пристально следящий за всем, что происходит вокруг.
В Столбцах, польском пограничном городке, наш поезд в конце концов отправляется на заслуженный отдых. Неряшливый и испачканный грязью после долгих дней постоянных усилий, он смотрит вдаль, на тот путь, где стоит другой состав, один из самых красивых во всей Европе. Это классный экспресс, выкрашенный в бирюзово-голубой оттенок, сверкающий и грациозный, как быстро летящий заяц. Роскошный во всём своём оснащении, он ждёт, чтобы отвезти нас в Варшаву. Подобно ему сияют только серп и молот на груди советского паровоза. Заяц и черепаха встретились, но по-прежнему двинутся в разных направлениях. Черепаха – существо упрямое, и она будет продолжать прокладывать свой долгий путь туда и обратно через сибирские горы, долины и потоки. Она бросила зайцу вызов, однако тот, похоже, её не услышал. Ему это неинтересно, он слишком занят, как мы скоро убедимся, зарабатыванием денег для своих хозяев.
Польский офицер высокого ранга, важно стоящий с медалями на груди, наблюдает за всеми передвижениями людей через Столбцы. Он оглядывает таможенников и с подозрением хмурится в сторону российского поезда, взирая на каждого пассажира с одинаковой суровостью, не сулящей никому из нас ничего хорошего. Я стараюсь выпрямиться, чтобы противостоять его величественной осанке, но плакаты щекочут мне спину и отказываются сдвинуться с места. Я должен пройти мимо него, выглядя для всего мира горбуном. Но таможенники едва ли обращают внимание на нас или наш багаж, поскольку все их взгляды прикованы к бедно одетой польско-американской девушке с растрёпанными рыжими волосами, приехавшей из России на поезде вместе с нами. Они роются в её потёртом чемодане из искусственной кожи и изымают различные бумаги.
"Но это не большевистские листовки, – восклицает она, – это письма от моих отца и матери, и я могу прочесть вам каждое слово". Это не имеет для них никакого значения. Маленький грустный свёрток, перевязанный грязной розовой лентой, отправляется к остальным её бумажным листочкам. Как ей объясняют, всё это будет тщательно просмотрено и, если там не обнаружат пропаганды, возвращено ей позже, когда она будет покидать Польшу. После довольно продолжительных споров её пропускают, и она идёт дальше, что-то ворча себе под нос.
Войдя в вагон второго класса, мы встречаем её в нашем купе. Она наблюдает, как я, вытащив из-под рубашки неудобную пачку плакатов, укладываю ту на дно чемодана.
"Они отняли у меня всё написанное", – с отвращением говорит она на безупречном английском.
Но времени для продолжения общения нету, так как, прежде чем я успеваю закончить упаковывать вещи, входит стюард вагона-ресторана, облачённый в светло-голубую униформу с золотым шитьём, соответствующую цветовой гамме данного поезда. Он чопорно кланяется в пояс и вручает нам небольшие чеки, которые я рассеянно принимаю. Несомненно, они гарантируют нам места на обед. Но польская девушка с презрительной усмешкой, которую стюард ей тут же возвращает, отказывается брать его, как и ещё один человек, находящийся в купе, темноволосый мужчина, в котором безошибочно угадывается англичанин. "Раб!" – бормочет вслед уходящему и всё так же насмешливо ухмыляющемуся ей стюарду девушка. Я сразу же забываю о маленьких чеках и её замечании, но то, как по-разному с нами обращались на таможне, возбуждает моё любопытство.
"Долго пробыли в России?" – спрашиваю я.
"Три месяца. Но хотелось остаться".
Она отвечает без колебаний, и я вижу, что ей не терпится поговорить.
"Почему не остались?" – интересуется Ирина.
"Э-э-э, это было бы нечестно. Почему мы, рабочие капиталистических стран, должны теперь стекаться в Россию? Они совершили свою революцию, худшее для них позади, и нам неправильно туда ломиться, пожиная плоды после всего, что они пережили".
"Они, конечно, сильно придирались к вам на таможне", – бросаю я, надеясь, что она ещё что-нибудь скажет.