"У меня как раз есть время ещё на одну историю о моей беспокойной деловой жизни, – продолжает англичанин. – Тут существует не менее приятный закон, ограничивающий нашу импортную торговлю. Чтобы установить выгодный баланс с другими государствами, нам, иностранцам, ведущим тут бизнес, запрещено ввозить в Польшу больше товаров, чем Польша вывозит в наши страны. Таким образом, у нас возникло то, что вы могли бы назвать квотами. Компании, которые экспортируют больше, чем импортируют, продают эти квоты всем остальным, кто хочет ввозить, но не может, так как торговля должна быть сбалансированной. Ох уж эти квоты, Боже, я потратил на них целых двенадцать процентов. Подумайте только – двенадцать процентов от общей стоимости всех моих товаров, и только чтобы иметь возможность продолжать свой бизнес. В настоящее время ставка за право ввоза в Польшу моей продукции упала до четырёх процентов, но никогда заранее не знаешь, какой станет эта цифра. Поэтому я постоянно опасаюсь, что она может вырасти до того, как я смогу завершить свои продажи. Остаётся загадкой, как мы вообще продолжаем работать".
"Ну, это же помогает польским экспортерам, не так ли?" – спрашиваю я.
"Да, для них это было бы неплохо, если б в итоге правительство не забирало всё себе благодаря замечательному налогу на сверхприбыль".
Но вот мы пересекаем Вислу и через несколько минут будем в Варшаве.
В наше первое утро в Варшаве мы завтракали на покрытой красным лаком террасе гостиницы "Европейская", расположенной аккурат напротив просторной и пустынной площади, где когда-то стоял русский православный собор, который поляки, как преданные католики, чрезвычайно не любили, считали оскорблением своих религиозных чувств и, не теряя времени, немедленно разрушили после революции. Строительство данного храма на таком видном месте, в самом центре города, было одним из тех колоссальных и бестактных просчётов царского правительства, которые заставили местное население ещё сильнее возненавидеть Россию, и являлось частью бесчестной политики русификации поляков, когда их принуждали изучать русский язык, пользоваться российской валютой и склоняться перед властью российского императора, то есть делать всё то, чего они, естественно, не могли терпеть.
Итак, сидя на террасе под красно-белым полосатым навесом, защищавшим нас от лучей жаркого летнего солнца, и смотря через улицу на огромную пыльную площадь, я вдруг заметила вдалеке бронзовую конную статую, что показалась мне странно знакомой. Хорошенько вглядевшись в неё ещё раз, я вскочила на ноги, расплескав кофе, задыхаясь и отчаянно размахивая руками.
"Что случилось на этот раз? – поинтересовался Вик, удивлённый всем этим нежданным переполохом посреди мирного завтрака. – Вновь узрела что-то из прошлого?"
"Конечно! – вскричала я. – Призрака, и на сей раз настоящего. Посмотри же скорее, видишь вон ту статую? Ну, она наша, или, по крайней мере, была нашей, прадедовой. Я имею в виду, в Гомеле", – продолжила я, пытаясь объяснить слегка бессвязно, в то время как Вик выглядел мудрым, долготерпеливым и милосердным, ведь опыт давно научил его тому, что должно было произойти дальше.
"Я знаю, знаю, – сказал он успокаивающе, но печально, – ещё одна связь с твоей дореволюционной жизнью. Ладно, давай сразу пойдём и посмотрим на неё, чтоб побыстрее с этим покончить".
И мы, не завершив трапезы, пересекли улицу и направились в дальний конец площади, где на фоне высокой внушительной колоннады, сквозь которую виднелись деревья и цветы парка, возвышалась гигантская статуя князя Юзефа Понятовского – один из шедевров Бе́ртеля То́рвальдсена, великого датского скульптора, чей прославленный