– Ненормальные! – всхлипнула Марийка, правда, уже снисходительно, а не возмущенно. – Не, Ленк, ты только подумай. Мы им баню, а они нам!.. – она беспомощно взмахнула рукой.
– Баню? – почти взревел Никитич.
– Баню! – покачала головой Марийка. – Ты что ли не заметил, что дым идет, печка топится…
– Ванька! – толкнул товарища в бок майор. – Нам натопили баню!
Сосновая, с камнями в печи, да маслами, с дубовыми веничками.
– Ой, мужики, идите в первый пар сами, – отмахнулась Ленка. – Перетопили. Я в такой жар не зайду.
А мужикам было самое то!
С мороза, поколотые елкой, намучавшиеся с норовистым хряком, растеклись по полкам со вздохами блаженства.
– Это Марийкин дед еще ставил баню, представляешь? – рассказывал Никитич, прикрыв глаза. – Я его и не помню почти. Бабку помню, а деда не помню.
А Ванька молчал.
Не оттого, что не хотел делиться воспоминаниями, а оттого, что помнил он из своей жизни два дня всего лишь.
Но он твердо знал, что так хорошо, как в эти два дня, ему давно не было.
Люди, принявшие его как родного. Ленка, в которой он видел то самое неповторимое, что в женщинах ценил и искал. Зима, морозная и чистая, как его память, а вот сейчас баня, жаркая, как женщина, что он тут нашел…
– Ща парку поддам! – поднялся с лавки майор.
Зашипела вода с маслами, засвистели по бане веники…
– А! Ты псих! Куда ж столько!
Хохотали сквозь пар мужики.
– Давай наружу! В снег! Погнали! – Никитич распахнул двери, выскочил и с разбегу запрыгнул в сугроб, который сам же недавно и навалил.
– Точно, псих! – проорал Иван, который, как был в тонкой простыне, так и выбежал вслед за майором.
– А-а-а!!! – орал от шока и первобытного дикого удовольствия Андрей.
Снегом натирался, фыркал, от радости матерился, тряс головой.
А вот Ванька вдруг замолчал.
Если бы майор в это время не плавился от удовольствия и посмотрел в глаза своего товарища, то увидел бы там ужас, сменившийся паникой, а потом…
Взгляд мужчины наполнялся осознанием и тихим ликованием. Тот, кого вся эта троица называла Иваном, словно впервые оглядывал двор, баню, лес и загадочно, очень довольно улыбался…
– Мужики! Заболеете! – на крыльцо выбежала Марийка.
– Э! Бабоньки! Айда с нами! – довольно прорычал Никитич. – Первый жар уже спал!
– Андрюш, я не пойду, – обиженно надула губки жена майора, – что-то мне поясницу ломит.
– А я пойду, – укутанная в махровую простыню Ленка соскользнула с крыльца.
– Ох, – тут же переменился в лице Никитич, забежал на крыльцо, приобнял жену. – Я тогда с тобой останусь.
И игриво подмигнул Ивану.
А тот словно окаменел при виде Ленки.
Словно вдруг по-новому на нее посмотрел. Словно что-то в ее облике поразило его, удивило, восхитило…
Замер, приоткрыв рот, правда, всего лишь на мгновенье.
Но тут же словно ожил, шумно вздохнул, покрутил головой… Нетерпеливо шагнул к Ленке и… распахнул перед ней двери…
– Какая же ты настоящая… – зашептал Иван, проводя пальцами по ее изгибам. – Невероятная… Уникальная… Ленка… Весь мир к черту, когда есть ты…
– Глупый… – смутившись, хохотнула Ленка.
– Нет… Наоборот… Вот только сейчас умным и стал, – прошептал он, скользя губами по ее мокрой от пара шее.
Его пальцы скользили по испарине, смешавшейся с потом, а он жадно вдыхал ее аромат, прижимался к ее телу, кусал ее округлые полные плечи.
– Лена, – шептал он, сбиваясь на вздохи. – Ласка моя, лапа моя… Какая же ты красивая…
Примерялся к ее впадинкам, смеялся, что все его выпуклости идеально к ним подходят, терся щетиной о ее спину, вызывая у нее тихое урчание довольной кошки, впивался пальцами в ее мягкие бедра…
– Ненаглядная, офигительная, какое же счастье, что я тебя нашел!
– Вообще-то, – смущенно хохотнула Ленка, – это я тебя нашла!
– Не-ет, – тянул Иван, жадно прижимаясь к ней. – Это я тебя нашел! Всю жизнь искал! Шел к тебе! Через лес, через снег, – врываясь в нее. – Только к тебе! Ничего не понимал! – шептал, забывая вдохнуть. – А тебя вот искал! – двигался так резко, как только позволяли их плотно сплетенные тела. – И нашел!
И Ленке бы задуматься над его словами, и послушать бы, и вспомнить, но…
Но в этот момент ей было не до забавных перечисленных фактов.
Она теряла опору под ногами, повисая на Ванькиных руках. Потолок парной кружился у нее перед глазами, и совсем не от жара печки. Она отдавалась этому сильному, жадному, такому желанному мужчине. Отдавалась вся, до донышка, до последней капельки, и ни о чем не думала. Ни о чем не была в состоянии думать.
Ее руки обвивали его шею, ее губы скользили по его сильной груди, и она ничего больше не хотела!
Нет. Хотела! Всю жизнь вот так хотела! Рядом с ним. Вместе. Всегда. Ну можно же? Ну, Дедушка Мороз, ну можно же? Ведь бывает?
Ванька ускорился, выбивая из нее остатки спутанных мыслей, Ленка выгнулась, стиснула зубы, ногтями впилась ему под кожу, застонала, закричала!
– Любимый мой!
А Ванька замер.
И тело его подсказывало ему сейчас замереть, и сердце…
– Повтори, лапушка? – прошептал он еле слышно.
– Люблю тебя, – обмякшая Ленка запуталась пальцами в его волосах.
Голос ее от истомы и удовольствия стал певучий, ласковый.