Чтобы по достоинству оценить дильтеевский поворот в гуманитарной науке и философии, нужно представить себе (“пережить”, по Дильтею) впечатляющую атмосферу XIX века, впервые приблизившегося к воплощению утопии Нового времени: к цивилизации без трансценденции. “Небо этого столетия было удивительно беззвездным”, — замечает Мандельштам. В самом деле, позитивизм и материализм этой эпохи справляются, как тогда казалось, со всеми духовными задачами человечества и заодно разоблачают как корыстный умысел все многовековые религиозные и метафизические грезы Европы. Среди главных обвинений прошлому был тезис о том, что метафизика забыла реальный мир и действительный индивидуум. В этом было немало правды: безжизненные абстракции старой метафизики превратились в идеологию застоя. Как это часто бывает в ходе культурных революций, отсутствие действительно нового (при острой потребности в нем) иногда небезуспешно замещается инверсией старого. Для того чтобы вернуться к забытой “реальности”, решили извращенный мир идеалистов “поставить с головы на ноги”. В результате появились перевернутые оппозиции, в которых высшие состояния разума сводились () к низшим или вторичным: “разум воля” (Шопенгауэр, романтики), “разум чувство” (романтики), “смысл выражение” (В. фон Гумбольдт), “общее приватное” (Штирнер), “теоретическое эмпирическое” (Конт), “духовное телесное” и “объяснить изменить” (Маркс), “созидание разрушение” (Бакунин), “необходимое случайное”, “потустороннее посюстороннее” (Фейербах), “сакральное историческое” (Штраус). Опоздавший родиться Ницше должен был бы тоже оказаться в этом обществе. Наивный (по сравнению с гегелевским) историцизм этой эпохи может быть понят как одна из попыток перевернуть оппозицию “вечность время”. Этот бунт против разума не был лишен оснований, но довольно быстро высокая его версия адаптируется европейским мещанином. На смену Ивану Карамазову приходит еще не Смердяков, пока лишь учитель каллиграфии Линкин, доктрина которого, как известно, состояла в том, что “все мы, что человеки, что скоты, — всё едино, все помрем и все к чертовой матери пойдем”. Но картина все равно получается унылая.
