Следы досоветской истории скрыты, но все равно обнаружимы и словно ждут момента, когда смогут пробудиться (отчасти так оно и будет в другом, реальном мире). Так, опекающий Фланёра в провинциальном быту В. А. оказывается ленинградским интеллигентом, видимо выходцем из той же среды, к которой принадлежали такие важные для Кононова исторические фигуры, как Лидия Гинзбург, Константин Вагинов, уже упоминавшийся Николев-Егунов[9], хотя область его занятий была другой («Я успел побыть интерном у профессоров, которые в молодости ассистировали самому Пирогову»). Биография В. А., по сути, один из типичных примеров судеб этого поколения блистательных неудачников: «До начала 30-х он жил в Ленинграде, у него была семья, супруга, детей „Бог не дал”. Если все свести к одной формуле, — он попался: жена легко выследила его с любовником. <…> В. А. излагал подробности этих перемен, но кроме того, что, как следовало из статьи Горького, фашизм равен гомосексуализму, и если уничтожить одно, так исчезнет и другое, я усвоить ничего не смог. Он сказал, приблизив свое выразительное лицо: „Но и спасен я был по той же причине, что и арестован, — я хорошо знал следователя, очень хорошо его во многих смыслах знавал, и был всего лишь выслан в немецкое Заволжье, а это вам не Колымская Ривьера…”». Уже в военные годы В. А. испытал подобное тому, что было у Фланёра с его Тадеушем, и «друг кучерявый» В. А. также исчез на фронте. Дальнейшее провинциальное бытие В. А. оказывается сходным с бытием Фланёра — они оба ищут утраченное, но ясно, что не только не в состоянии найти это друг в друге, но и не в состоянии найти вообще: каждый из них — как преломленная тессера, но друг к другу эти половины, увы, не подходят.
