А бедный Н. совсем сбавил голос. Как бы ей в противоход. Там, внизу, он жалобно постанывал. Тихо страдал… Повторяя:
— Сами… Сами… И самим же писать гимн… Сами всё обнулили… А? Сами?.. Лёльк!
Лиля Сергеевна отвечает, но не ему. Она отвечает мне и моим движениям: “А-ааах. П-пых!..”
— Потише, — прошу я. — Лиля… Лиля.
Но Лиле уже не справиться с нарастающим дыханием. Ничего не поделать. Казалось, ее горло и ее легкие стреляют… Из леса… По опушке. Как на больших маневрах.
— А-ааах! Пых-пых!.. А-ааах! Пых-пых!..
Не знаю, как быть. Пытаюсь прикрыть ладонью ее страстно пышущий рот, но куда там! Страсть — как ярость.
— Лиля…
— А-ааах! А-ааах!..
Какие там маневры — это канонада. Бой... Пальба в упор… Бородино. Стоять! Прямой наводкой.
— А-ааах!.. Пых-пых!.. Пых-пых!.. Пых-пых!..
Батарея Раевского.
Как последнее средство я сам… Бросаюсь животом на ее живот — мы содрогаемся, и теперь молчание… Только затихающие стоны. И радость. И уставшая плоть… И дрожащие благодарные женские руки. И хватит стрельбы… Отдых.
А исстрадавшийся внизу Н. начинает рассказывать:
— Лёльк. Послушай... Хватит смотреть, как трахаются!.. Я к отцу заезжал. По дороге сюда… Лёльк!
Голос теплеет:
— Я к отцу заехал — и представь себе, Лёльк, что мой милый, милейший старик! Этот огуречик! Этот трудяга, этот все еще вкалывающий чеховский дядя Ваня! Представь себе!.. Этот дивный ласковый старый пердун — за прежний гимн! Да, да! Я чуть с ума не сошел! Отцу родному — не суметь объяснить! А ведь сколько их… Этих отцов! Представь себе эту гимническую аудиторию! Лёльк!.. Эти пенсионеры с выпадающей челюстью... Пьяндыги с грязными собачонками. Инсультники, держащиеся за копейку… Роющиеся в помойках... Старухи, трясущие башкой…
Мы отдыхали. А он нет. Он продолжал стенать:
— Эти скромные совки. Которые вот-вот... Зачем им гимн?.. Лёльк! Кончается их тяжелейшая, свинцовая, замордованная, гнусная жизнь, а они… А они хотят что-то славить!.. Почему?
Пожалуй, где-то здесь (в уже нисходящем потоке стенаний) во мне стала нарастать симпатия к этому завывающему внизу мужику. Странно! Необъяснимо… За его, что ли, прорвавшуюся боль. За надрыв души. (Или за то, что он обосновался там внизу и нам не мешает? Сидит себе в кресле. Цедит пивко. Молодец!..)
Но какие-то горькие его слова меня определенно достали. Именно слова. (Люди в наш век внушаемы.)
— Мне хотелось бы с ним немного поспорить, — говорю я вдруг Лиле.
Она тихо (с улыбкой) шепчет:
— В другой раз. Ладно?
