Новый Мир ( № 10 2003) полностью

Под вечер явился Дем<ентьев> (еще один член редколлегии, из „твардовской команды”. —П. К.), прочитавший мою статью <…>, сам напуганный, и меня пугал. Развернул, как обычно, целую программу „спасения” статьи. По его мнению, особенно опасны прямые аналогии, а пуще эмоцион<альный> тон в характеристике эпохи. Он показывал виртуозное умение, как, вычеркнув авторск<ий> текст между двумя цитатами, можно сделать все безопаснее и надежнее. Его бы воля, он одними цитатами писал. Особенно напугало его место о журналах — прямой намек, и пренеприличный.

Измаял он меня, я слушал его журчание <…> до 10-го часу и домой пришел со свинцовой головой”.

“9.1.70. <…> Говорят, что Дм<итрий> Донской после Куликовской битвы был найден на поле в бессознательном состоянии, но отнюдь не был ранен. Не судьба ли А<лександра> Т<рифоновича>?”

“29.I.70. <…> А<лександр> Т<рифонович>: „Я решил — помирать так с музыкой”. Он еще вчера смеялся над Дорошем, кот<орый> предлагал ему писать „какому-нибудь большому начальнику”. А теперь пришел к мысли писать Л<еониду> И<льичу> Б<режневу> — „последнее” письмо, где сжато коснуться всего — и Солж<еницына>, и „Огонька” с „Соц<иалистической> индустрией” (речь идет о газетно-журнальной атаке на журнал. —П. К.), и, главное, своей поэмы. Вчера он набросал какой-то текст, советовался с Сим<оновым> и Дем<ентьевым>, но показывать не хочет, собирается шлифовать.

Неск<олько> раз повторял: „Это конец”. Так надо уйти, облегчив душу и высказавшись. Не помню, по какому поводу он сказал сегодня: „Такой редакции, как наша, не было никогда. Тут люди собрались один к одному”.

Паперный читал пародию на Кочетова. Трудно пародировать то, что само по себе есть пародия”.

“3.II.70. <…> Эм<илия> (цензор. —П. К.) тихонько пожаловалась, что Фомичев (цензор-начальник. —П. К.) сделал ей выговор за симпатии к „Н<овому> м<иру>”. „М<ожет> б<ыть>, вам там надо работать?” — „Да меня, к сожалению, не возьмут”, — сказала Эм<илия>”.

“5.II.70. <…> Ночью почти не спал, думал о наших читателях, таких, как Васильев, или норильские мои учителя, или экскаваторщик из Кызыла. Для многих это был последний клочок твердой земли, ниточка связи с официально признанной общественной жизнью. Теперь — пустота. Лит<ерату>ра снова уходит под землю.

Последний год мы жили условной, временной жизнью. Как подбитый самолет, шли на одном крыле — и тянули с усилием, теряя высоту — еще лесок внизу перемахнули, еще поле, еще перелесок, а там и конец”.