Старшему сыну не хотелось звонить еще и потому, что он разговаривал с отчетливой неприязнью — если не к тому, кто спрашивает, то к тому, о ком спрашивают: “Да живехонек он…” Но не придавать же значения подобным пустякам в такую минуту.
На этот раз старший сын, что было совершенно не в его правилах, сорвался как человек, окончательно потерявший терпение:
— Он наркоман, его поскорее надо в клинику сажать! Прежде всего не давать никаких денег. Те, что вы ему дали, он наверняка ужепроторчал, главное, не давать новых. Он и мне пыталсясесть на хвост… Взял с меня слово, что я вам не расскажу, но мне надоело тоже идти у него на поводу!
— А к Быстрову он не заходил? — зачем-то пролепетал Витя.
— Быстров сидит за кражу кассетника из машины. Вернется через два года.
— Зачем же он это сделал?.. Быстров?..
— Надознякне хватило. А наш пытаетсясоскочить с иглы. Онподсел на герыч, на героин, а хочетповмазываться джефом, это психостимулятор, на немпереломаться, а потом ужедолбиться сонниками. Таковы его жизненные планы.
Жаргонные обороты старший сын выговаривал с особенной ненавистью.
Путь от “Слава богу, он жив!” до “Боже, какой позор, хорошо, что мама не дожила” Аня проделала на удивление скоро. “В чем же мы провинились?!.” — этот вопрос, к еще большему Витиному смятению, она задавала совершенно серьезно. “Что же нам еще предстоит?..” — ужасалась она, и здесь уже Витя, взявши полутора октавами выше, заголосил, что в такую минуту они вообще не имеют права думать о себе — ни о своем позоре, ни о своих страданиях: их сын попал в беду, он старается выкарабкаться, он в них нуждается, а потому они должны сделать все, что в их силах, — и так далее.
И когда наконец раздался полноценный долгий звонок, Витя с запрыгавшим сердцем распахнул потрескавшуюся дверь и заключил окончательно исхудавшего и почерневшего Юрку в счастливые объятия (показалось, будто обнимается с бараном — твердый лоб и никакой отдачи). Было не до слов — Юрка валился с ног, и Витя едва успел раскрыть для него раскладушечное гнездышко за шкафом: сделать это заранее Витя не решился, чтобы опять-таки не рассердить силу, завладевшую Юркиной жизнью. А теперь — самое страшное все-таки позади. Ибо как ни крути, а страшнее смерти нет ничего.
