— Она тожеторчит, мы вместеподсели. И тоже полиция виновата: во всем Тель-Авиве было не достать марихуаны, мы решилислегонца кайфанутьначерном…
— Что это еще зачерный?— спросила Аня, преодолевая омерзение.
— Героин. Мы и не заметили, как подсели. Все, что зарабатывали, стали протарчивать, я уже учиться не мог, только кайф и ломки на уме.
— Это мы себе во всем отказывали, чтобы вас поддерживать, а вы в это время… — как бы себе самой напомнила Аня.
— Ну, отказывали, отказывали — что теперь про это!..
Его готовность к злобным рыданиям была такова, что Витя поспешил задать деловой вопрос:
— Так, а что теперь Мила?
— Мы решили, она там будетпереламываться, а я здесь. Вместе нам несоскочить, мы друг другарастусовываем.
Оказывается, и там не на кого положиться…
И уже в подъезде, на улице сначала расписанные стенки лифта, затем пожухлые тополя, растрескавшиеся тротуары, озабоченные пассажиры в метро всей своей обыденностью говорили ему: очнись, этот мир не место для романтических порывов.
В метро Юрка навалился на дверь с надписью “Не прислоняться”, а потом и вовсе съехал на корточки. Типичная поза наркомана, им тяжело стоять, с улыбкой привычного сострадания впоследствии разъяснили Вите в наркологическом диспансере. Но самое удивительное — Юрка не видел в этой позе ничего вызывающего: а что такого, пускай все так делают, мне по фиг. Внезапно нахлынувшие жаргонные обороты Витя тоже ощутил как некое сползание. От светящегося студенчества к глуповатому пэтэушничеству. Даже туповатому — из Юркиной речи ушли живые интонации. И почему он не хочет воздержаться от этих мерзких выражений — видит же, что всех коробит.
Или не видит?
А что он видит вообще?
