Клумба все та же, но площадка с каждым годом скукоживается, скоро останутся только узенькие дорожки, огибающие цветник. Престижное место. И хоть формально кладбище давно закрыто, для хороших людей земля находится. Вот, например, новейшая достопримечательность. Братская могила. Грешно, но так и просится каламбур — могила “братков”. Участок-— хоть картошку сажай. “Спаси и сохрани”. Имена, чуть ли не клички. А фамилии где-то потом, на заднем плане. Как и при жизни: главное творилось без имени-отчества. Погибли в один день. Наверное, в какой-то междоусобной разборке. Молодые. Что было у них? Трудное детство в перенаселенной коммуналке, пьющий отец или вовсе изможденная мать-одиночка. Двойки по математике, замечания в дневнике. Армия, дембельский альбом. И вдруг, как в сказке: куртка кожаная, цепь золотая на шее, матери кольцо с камушком на натруженную руку, авто во дворе. И финал…
Странно, ее, так склонную к сентиментальности, не очень трогали детские надгробия с ласковыми именами: “Сашенька”, “Мариночка” — и детсадовскими фотографиями. Может быть, оттого, что у нее не было детей. Но она навсегда запомнила слова старой няньки в семье подруги Оли, когда умер от крупозного воспаления легких ее маленький братик. Няня Паша, вытирая глаза уголком ситцевого белого платка в линялый голубой цветочек и мелко крестясь, приговаривала:
— Он теперь ангел, сидит на облаках. А кто знает, от какой жизни Бог его упас…
Лида не была глубоко верующей, хотя все чаще захаживала в церковь, а недавно, перерыв домашние шкатулки и ящички, отыскала свой крестильный крестик на пожелтевшем суровом шнурке. Она пока не чувствовала потребности надеть его, но оставила на виду. Логика няни Паши многажды помогала ей пережить потери. И не только смерти.
Когда ее единственная настоящая любовь — певец-баритон, солист филармонии, прожив с ней полгода, вернулся к жене, Лида как заведенная повторяла про себя: “Сколько бы мы вместе ни прожили, хоть до конца жизни, лучшие дни уже прошли. И они навсегда мои. А что дальше было бы — кто знает, может, это счастье, что все кончилось”.
Зато она с каким-то странным благоговением вглядывалась в портреты тех, чьи годы перевалили за девяносто. Многие родственники украшали памятник фотографиями в молодости, и это выглядело неуместно, даже оскорбительно. Лида любила лица стариков, на которых читались характеры, а иногда и судьбы. Во всяком случае, их можно было додумать.
