Только что, отстояв в огромной очереди, как в советские времена, три дня перекликавшейся по списку, Лида сдала документы на новый заграничный паспорт. Теперь там таинственным для нее образом зашифровывались удивительные сведения: что-то про радужную оболочку, отпечатки пальцев и прочие невидные глазу особые приметы. И фотографию надо было делать особую. Даже раздавали специальные памятки. Как всегда, бюрократический язык вызывал смех, который невозможно было объяснить рационально: вроде правильно, да и по-другому никак не скажешь, а хохочут все: “Выражение лица должно быть нейтральным, рот закрыт. Расстояние от нижней точки подбородка до условной горизонтальной линии, проведенной через зрачки глаз, такое-то…” Когда она читала это на работе, кто-то сострил:
— Это называется “лицо по стойке „смирно””.
Большинство кладбищенских фотографий такими и было — по стойке “смирно”.
Справа от аллеи женщина устанавливала свечку на могиле, увенчанной большой красной звездой. Старались, наверное, чтобы похожа была на рубиновую кремлевскую. Вдова еще не старая, но в уже немодном плащике, шляпка нелепая с фетровым цветком, рядом сумка стоит клеенчатая. Генеральша, одно слово: нищета наступила, а ухватки остались… “Может быть,
ее покойный муж был знаменитым полководцем, — подумала Лида, — хотя… в тех войнах, что выпали на его время, знаменитыми не становились”. Могил известных людей здесь было полно, и, даже если наследники вымерли, находилось, по счастью, кому ухаживать за памятниками. Недавно у нее спросила, где взять воды, молодая женщина, старательно протиравшая старинное надгробие. Они разговорились, и оказалось, что она с кондитерской фабрики “Красный Октябрь”, опекавшей могилу бывшего владельца Фердинанда Теодора Эйнема. А на могиле, которую она знала с детства, —
повара, придумавшего неизбежный в любом застолье салат, к Новому году появился венок “Люсьену Оливье от Союза рестораторов и отельеров”.
