Автор, конечно, наследник великой литературы и наш современник, но он и участник все еще той самой литературы, онавтор,и онвнутри,в родстве и соизмеримости — да, и с Пушкиным, и с Гоголем, не только с близкими старшими современниками. Как будто в общем с ними пространстве. И ему не только позволено, но и доступно что-то такое, такой вольный взгляд на наших священных коров, что мне, цеховому филологу, не только не очень позволено, но и не очень доступно. Позволено к ним отнестись как к своим литературным героям. Например, мы знаем от Пушкина, как он читал Радищева в своем обратном радищевскому (и по маршруту, и по направлению мысли) путешествии из Москвы в Петербург; но в 1844 году в Париже вышли “Три мушкетера” — и как не представить себе, как не погибший на дуэли Пушкин, ревниво следивший за всей французской литературой, едет в 40-е годы уже по железной дороге и читает “Трех мушкетеров”вместо Радищева(“Три плюс один”). Остроумно, но что из того? А то, что национальный контраст и смена эпох: у них Дюма, у нас в это время “Мертвые души” и пишутся “Бедные люди”; и неизвестно, как серьезные русские люди читают Дюма. Но, по контрасту, Пушкин, из золотой ушедшей эпохи, наверное бы, по Битову, оценил. Слом, перепад эпох. “Удовольствие представлять себеегоудовольствие”.
