Язык — природная наша среда, как воздух, поэтому — экология слова. Язык — океан, попробуй в него добавить хоть каплю, хоть слово. У Битова здесь своя философия языка, не взятая ни у кого. И вообще писатель Битов — филолог и теоретик; он интересно партизанит в полях понимания литературного слова и строит свою поэтику, к которой стоило бы и приличной теории присмотреться всерьез. Он, например, высказывает догадку, что речь поэтическая не есть венец эволюции нашей речи обычной, напротив, она изначальна, первична. “Неужели же наша невнятная обыденная речь есть распавшаяся и рассыпанная поэтическая?” (“Соображения прозаика о музе”). Ни на какие исследования прозаик не опирается, но из исторической поэтики литературы он мог бы получить подтверждение о повсеместной во всех литературах первичности поэзии по отношению к художественной прозе, повсюду имеющей происхождение позднее. Он ищет моменты близости и наводит мосты между родимой прозой и чистой лирикой — и может получить лирическую поддержку от двух поэтов двадцатого века, один из которых стихотворно описывал чистейшую лирику другой в первых книгах ее,где крепли прозы пристальной крупицы...
Вот и вопрос о новых словах в языке, которые по произволу в него не дано внести никому, — неожиданно что предлагает Битов? Он предлагает какие-тоименаиз русской литературы считатьсловамиязыка: не говоря о Пушкине, Гоголь, Чехов, Горький — “это уже слова, а не только имена”. И вот вопрос: почему есть слово “Зощенко” и нет слова “Пришвин”, почему стал словом нашего языка Маяковский и не стал Заболоцкий, как, впрочем, и Баратынский? Так “таинственный аппарат признания работает через язык”, и не важно, как меняется по временам наше отношение к Маяковскому или Горькому, — как слова они уже состоялись. Вопрос: имя Битов стало ли словом?
