Чуть успокоившись, он разражается монологом: “Вы меня объели, опили, я вас всех из дома выгоню!..” — “Да? И куда же это мы пойдем?” — иронически замечает домашняя террористка Варя. Но монолог все длится: “Тратьте, транжирьте, покупайте себе новые сапоги, мундиры, кроссовки, кружевное исподнее…”; двухлетний ребенок, утомившись скандалом, засыпает и мотает головкой, сидя на стульчике. Наконец кто-то включает телевизор, и завершением этой словесной бури становится “Лебедь” Сен-Санса в исполнении Н. Макаровой. Искусство — нежданный дар для этих людей, которые очень хотят, чтобы все было тихо, мирно, спокойно, но “у них не получается. Они не виноваты. Точнее, виноваты, потому что у них не получается”. “Балет. Красиво. Смотреть. Люблю”, — как сомнамбула повторяет мать. Муратова вставляет балетный номер в фильм целиком; белая фигура волшебно кружится на черном фоне, поет виолончель, поют руки, ноги — гармония, покой, совершенство. В движениях балерины, танцующей “Лебедя”, — совершенство, близкое к реальной природной жизни.
Не случайно после “скандала в доме” Муратова вновь дает пасторальную интерлюдию. Вслед за студентом, гордо хлопнувшим дверью родительского дома, камера выскальзывает во двор: там куры, гуси, утки, коровы, лошади, плотники ритмично стругают доски, и эти картинки положены на долгий, пронзительно нежный романс “Бегут наши дни…”, ключевая фраза которого: “И вновь пробуждается мир для меня, для меня, для меня…” — звучит как исповедальное признание в любви к жизни, нежданно-негаданно вернувшейся к Муратовой после долгих лет “скорбного бесчувствия”. Все эти гуси, тянущие шеи под музыку, индюк, распускающий хвост, копошащиеся в загоне свиньи и жеребенок со звездочкой, тыкающийся мордой в пах матери, тут не менее прекрасны, чем любое самое совершенное искусство. И когда стихает романс, остается лишь птичий гомон, квохтанье, хрумканье, свист рубанков — неподражаемая симфония скотного двора, симфония жизни.
