Во второй же части книги — с достаточно, повторюсь, вызывающим названием — все несколько иначе. Время года — осень, межсезонье,безвременье;палитра соответственно более сдержанна. Язык — аскетичен, подчеркнуто внятен, фраза здесь — лапидарна, афористична: “А тело пело и хотело жить, / и вот болит — как может — только тело. <...> И ржа, и золото, летящее с ветвей, / и хриплый голос мой, ушибленный любовью, — все станет индульгенцией твоей, / твоим ущербом и твоим здоровьем”. Тема — онтологическое одиночество, невозможность единства в разобщенном мире, неизбежностьпаденья,недосягаемостьвысоты,безвыходность... Ничто не случается. Точнее —ничто не осуществимо. Подлинный трагизм бытия, передаваемый, опять-таки, с незыблемым достоинствомабсолютного лирика.
Жизнь, ты — которая так часто пахнет кровью,
Жизнь, ты, которая со мной пила украдкой,
ну, не было — с тобой нам — больно, больно,
а было нам с тобой — так сладко, сладко.
Или же:
Кричи — как шапка,
бывшая куницей,
скрипи во тьме — как полинялый шкаф, —
а что ты думал:
можно — сохраниться —
себя на божий промысел отдав...
Или так:
Любая женщина — как свежая могила:
из снов, из родственников,
сладкого, детей...
Прости ее. Она тебя любила.
А ты кормил — здоровых лебедей.
.............................................
Стихотворение — простое, как объятье, —
гогочет, но не может говорить.
Но у мужчин — зато —
есть вечное занятье:
жен, как детей, — из мрака — выводить.
Словарь, равно и язык, — предельно прост: никаких иноземных вкрапленьиц, никакой глазури в виде умненьких аллюзий, все — о своем и на своем языке,своими средствами,своею (наработанной уже) символикой и метафорикой, короче —своими(в обоих значениях)тропами,с уже несомненно оформившимся — лично его, Воденникова,— мессиджем:“Я превратил себя — / в паршивую канистру, / в бикфордов шнур, в бандитский Петербург. / Я заказал себя — как столик, как убийство, — / но как-то слишком громко, чересчур”... Воденников — один из тех немногих, кто, вместо того чтобы по жизни “валять дурака под кожею” (Бродский) и — добавлю от себя — на бумаге, сдается мне, и там и там — действительноживет.
И я скажу: “За эти времена,
за гулкость яблок и за вкус утраты —
не как любовника
(как мать, как дочь, сестра!) —
как современника — утешь меня, как брата”.
И — уже о себе самом, очень, как мне видится, точно (“тянет”, между нами, на поэтическое кредо):
Я не кормил — с руки — литературу,
ее бесстыжих и стыдливых птиц.
Я расписал себя — как партитуру
желез, ушибов, запахов, ресниц.
(Выделено мной. —О. И.)
