Это не было трезвым и здравомысленным переходом на мировой язык с языка провинциального. Это еще одно движение от “периферии” к “центру” — еще одна утрата рая. В словаре Чорана огромный удельный вес принадлежит словам “отречение” и “вызов”. Акт смены языка определяли именно они. Отречься от самого родного и дорогого, бросить вызов чему-то совершенно чуждому и овладеть им как родным — два идентичных в своей противоположности действия; оба они делают наиболее интенсивным присутствие “я”, чистого “я”, избавленного от всех пут и цепей, сковывающих его в обычном существовании. При этом нет человека, далее отстоящего от космополитизма, чем Чоран. Гражданин мира находит себя в согласии со всем миром (или тем, что ему таковым представляется) и недоволен лишь его обособившимися частями. Чоран всегда пребывает в противостоянии всему. “Я или нападаю, или сплю”. Чтобы как следует оценить это высказывание, необходимо знать, что автор “Разложения основ” страдал многолетней изнуряющей хронической бессонницей (“Идешь в постель как на бойню”, — запишет он в дневнике). Тешить себя своими фантазиями о мире он был так же мало способен, как тешиться сном.
Но по-настоящему он любит только то, чему противостоит с яростью, — не важно, принимает противостояние форму “отречения” или “вызова”. Чоран вознамерился творить и “померяться силой с аборигенами” на языке, который он выучил, уже будучи взрослым, на котором никогда не мог говорить внятно и без акцента и который по своим выразительным свойствам был полностью противоположен родному языку писателя (во всяком случае, так это ощущал он сам). Румынский, диковатый, сыроватый, необделанный, земляной, наиболее подходил для философских воплей и тщательно логически выстроенных проклятий — основного элемента его книг. Холодный, ясный, элегантный французский представлялся Чорану помесью “смирительной рубашки с крахмальной сорочкой”, противоречил его природе, его необузданности, его настоящему “я”, его “убожествам”. Ну что ж, иначе это не было бы ни вызовом, ни отречением. “Именно из-за этой полной несовместимости, — пишет Чоран, — я и привязался к нему до такой степени, что буквально возликовал, когда известный нью-йоркский ученый Эрвин Чаргафф (родившийся, как и Целан, в Черновцах) однажды признался мне: для негозаслуживает существования только то, что сказано по-французски…”
