Вот пример: две истории о диком осле. Легенда гласит, что дикий осел (онагр) кастрирует детенышей мужского пола, чтобы не иметь соперников в борьбе за самок. В одном варианте описания кастрация одобряется, так как она препятствует греху, в другом трактуется как бессмысленная жестокость.
Постепенно тексты бестиариев начинают все более отвечать читательскому интересу: богословские, этические и антропологические рассуждения явно отходят на задний план, а то и исчезают вовсе. Любопытно, что с течением времени фантастический элемент в бестиариях не уменьшается, но возрастает. Так, легенда о том, что белощекие казарки растут на деревьях, относится к XIV веку. Тогда же особо умножается число “мозаичных животных”, причудливые комбинации из частей тела реальных зверей и птиц. Появление монстров объясняется “прелюбодеянием” животных, межвидовым скрещиванием, как мы бы сказали теперь.
Кстати, по мнению тогдашних ученых, некоторые животные не нуждаются в сексе для продления рода. Так, мыши зарождаются в земле, а черви — где угодно. Кобыла и перепелка могут забеременеть от ветра. Правда, перепелка только в том случае, если ветер дует со стороны самца.
Помните, Гамлет говорит Офелии: “Если даже солнце, лаская падаль, плодит червей…”? Убеждение, что черви зарождаются в падали сами по себе, держалось довольно долго.
Несколько слов следует сказать и о других “естественно-научных” представлениях той поры. Животные подразделялись на зверей, птиц (сюда по принципу крылатости попадали пчелы и летучие мыши), змей (к которым относились, например, лягушки и саламандры), рыб (надо ли говорить, что киты и дельфины попадали в эту категорию?). Насекомые обобщенно назывались “черви” и, в зависимости от среды обитания, подразделялись на “червей земли”, “воздушных червей”, “водных червей”. Так, паук попадал в разряд “воздушных червей”, поскольку паутина висит в воздухе и из воздуха паук добывает пищу…
Небольшая книжка “Новый Естествослов” содержит вариации на тему Естествослова-бестиария и представляет собою более или менее свободные поэтические переложения средневековых текстов (кстати, подлинники тоже иногда написаны стихами!). В этой работе нет академической серьезности, но нет и открытого глумления над представлениями и упрощенной моралистичностью того времени. Эффект “смешного” возникает при изложении этих текстов современным языком, не без архаизмов, разумеется. Этот почти непроизвольный эффект доставлял мне слишком большое удовольствие, чтобы от него уклоняться.
