Вот и в этот раз Горьсаныч звонил Андрюше, готовясь заговорщицки пробасить: “Привет, это, если помнишь…”, и, рассекретив себя, продолжить на подъёме: “Желаю всего-всего и чтобы дальше так держать”, и завершить на мажорной ноте: “Ну, что новенького, планы, как всегда, грандиозные?” Однако на этот раз вместо ожидаемого “не то слово, старик, всё собираюсь, да вот никак не соберусь, не буду забегать вперёд, чтобы не сглазить”, Горьсаныч услышал нечто непредвиденное: “Да так, ничего особенного, что, собственно, грандиозного может быть в наши годы”.
Повесив трубку, Горьсаныч словно впервые оглядел комнату, в которой жена и дочь смотрели телевизор, и по привычке подсел к ним на диван. За весь вечер он не проронил ни слова, ни разу не погладил ни живота своего, ни дочкиной головы. И только перед сном, лёжа в постели, вдруг позвал жену: “А какое сегодня число?” — “Ты что, издеваешься? Десять раз уже с утра спрашивал — сегодня Андрюшин день рождения!” — “Да-да, надо бы не забыть его поздравить… в следующем году”. И, засыпая, всё твердил про себя, как, бывало, перед экзаменом недававшееся правило: “Надо не забыть, не забыть, забыть, забыть”.
