Впереди их ждали не только неудачи, но и победы, иногда блестящие победы, но уже с первых дней ко всем их упованиям – судя по многочисленным воспоминаниям – примешалась горечь. Вообще, психология добровольчества – чрезвычайно интересная вещь (и здесь будет над чем поработать историкам грядущих лет): это была единственная в истории России дружина, стихийно воспроизводившая черты рыцарского ордена. Высокий тон здесь задавала молодежь, составлявшая в дружине подавляющее большинство: она привнесла в общее дело нерастраченный заряд идеализма, энергию воображения и жажду действия. Чины здесь не имели значения[14]. Добровольческая армия, точнее, ядро ее складывалось как суровое мужское братство, целиком нацеленное на борьбу и руководствующееся высокими моральными принципами. Добровольцы, к примеру, могли своего же белого казака поднять на штыки, если он был уличен в грабеже; хотя в условиях Гражданской войны позариться на чужое добро становилось едва ли не «нормальным» делом. Почти столь же «нормальными» становились легкие связи; а вот добровольцы за некорректное отношение к женщине исключали из своих рядов любого, каковы бы ни были его чины и заслуги.
Подобно каким-нибудь тамплиерам, эти «рыцари бедные», вступая в Добровольческую армию, принимали присягу, в числе прочих обязательств содержащую отречение от всех личных уз (включая семейные). А в период Ледяного похода кое-кто из его участников даже предлагал назвать его Крестовым (предложение не прошло).
Непомерность задач, которые поставила перед собою эта, в сущности, горстка людей, придавала некоторый оттенок обреченности – не Делу, которому они служили, но им самим, конкретным его протагонистам. «Идем к черту за синей птицей» - этими словами, сказанными им в самом начале Ледяного похода, генерал С. Л. Марков выразил общее ощущение нависшего отовсюду suspense а, зловещей неопределенности. Смерть представлялась наиболее вероятным «призом» для каждого из добровольцев. Корниловцы даже носили нарукавные повязки, где на фоне голубого щита изображен был череп с костями – так они подчеркивали, что считают себя смертниками.
Н. В. Устрялов одним из первых указал на связь этого явления с традициями революционной интеллигенции: многие смертники за Белую идею, писал он, были прежде смертниками за идею освобождения (или, добавлю, были в некотором смысле духовными продолжателями тех смертников); хотя выходили из числа последних также и смертники за Красную идею[15].
