Коль скоро Революция обернулась «мировым позором» (Струве), наиболее проницательные люди из числа тех, кто первоначально ей сочувствовал, «перекрестили» ее, вместо французского имени (Революция) дав ей русское: Смута. Это имя вроде бы подсказывало и способы борьбы с нею. Первые из тех, кто уходил на Дон, возмечтали, что вот-вот появятся «новые минины и пожарские», которые, подняв знамя Белой борьбы, сразу пойдут на Москву, а смятенный и на время ослепший народ быстро опомнится и будет слать своих сынов в «новое всенародное ополчение», перед которым побегут большевики, яко надраенные черти.
Их ждало еще одно разочарование. Появились «новые пожарские», но без «мининых» и без «всенародного ополчения». Уже в Ростове добровольцы ощутили свою изолированность. Богатый город оставил их почти без средств (красные, со своей стороны, ни от кого не ждали финансовых поступлений, они просто реквизировали все, что им было нужно) и, если не считать пылких гимназистов, почти не дал им новых воинов. Покидая Ростов – в сторону, противоположную Москве, – обтерханное добровольческое войско шло мимо сияющих магазинов и ресторанов, мимо жуирующей вечерней толпы, где было немало офицеров, неведомо на какие средства живущих (из примерно 400 тысяч офицеров старой армии едва каждый десятый вступил в Белую армию – и это считая не только добровольцев, но и мобилизованных, коих потом стало значительно больше), со всех сторон встречая или недоуменные, или опасливые, или злые взгляды. Наверное, кое-кто из тех, кто шел в строю, в те минуты примеряли на себя некрасовские строки, получавшие совершенно новый смысл: «от ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови» они уходили «в стан погибающих за великое дело любви». «Грозной любви», как впоследствии скажет Ильин.
