его — мою мать,
пока ветер смерти, веющий от белого воротника,
не сорвёт чёрный платок с её головы,
если вообще сорвёт...
В чём провинились мы,
прокладывая путь к солнцу нашим замёрзшим сердцам?
Наша правда пошатнулась.
Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.
Бумажки с нашими детскими стихами
отдали бальзамировщице —
вложить их в раны умершего,
умерший был безумцем, и мы ему в карман
вложили родину, но мать так и не отвыкла
бродить по ночам из комнаты в комнату
и бормотать:
пусть не рушится дом мой, не рушится пусть,
не рушится...
И в чём провинились мы,
не сумевшие ни спиться, ни разбогатеть,
ни умереть?
* *
*
никогда, ни разу
не удавалось проснуться, опередив
жизнь хотя бы на миг: она,
предчувствуя мое пробуждение,
срочно приводит себя в порядок,
чтоб проснувшийся
не заметил в ней
никаких перемен.
Херсонский Борис Григорьевич родился в 1950 году. Окончил Одесский медицинский институт. Заведует кафедрой клинической психологии Одесского национального университета. Автор нескольких поэтических сборников. Лауреат ряда премий, в том числе новомирской премии “Anthologia” за книги “Площадка под застройку” и “Вне ограды”. Переводил с английского, польского, украинского и других европейских языков. Живет в Одессе.
<p><strong>«БУДУ ПИСАТЬ ПИСЬМО. ФИЛЬМА ПОДОЖДЕТ»</strong></p>
Публикация, вступительная статья и комментарииМихаила Марьямова.
Марьямов Михаил Александрович родился в 1934 году в Харькове. Окончил МИИТ по специальности инженер-строитель. Рисовал карикатуры для газет и журналов. Работал на студии «Центрнаучфильм» режиссером учебных, научно-популярных и документальных фильмов. Живет в Москве.
Право на публикацию писем Виктора Шкловского предоставлено правообладателем Шкловской-Корди Варварой Викторовной.
Декабрьским днем 1984 года в Доме литераторов прощались со Шкловским.
Я пришел с опозданием и в опустевшем зале увидел не больше десяти человек. В тесно стоявшей группе узнал только маленькую фигуру Каверина. Стояли молча. Кто-то, наклонившись ко мне, полувопросительно произнес: «Рак?» О болезни Шкловского я ничего не знал и потому промолчал, но один из стоявших рядом обернулся на вопрос: «Да нет… Он устал… Просто устал жить… Сам так и говорил».
Виктору Борисовичу Шкловскому был девяносто один год.
А двенадцатью годами раньше в этом же зале и тоже в начале декабря провожали моего отца — Александра Марьямова. Не выдержало сердце. Шкловский позвонил тогда к нам домой, начал что-то говорить, остановился, сказал: «Сейчас я буду плакать…» — и положил трубку.
