Конечно, Ю. В. Томашевский многого не знал, и сама установка его — толковать не сочинения Зощенко, а судьбу — представляется уязвимой из-за недоговоренностей и идеализации героя. Как, например, расценить гневную статью преуспевающего писателя, который призывает расправиться с фашистским охвостьем в эпоху бесконечных процессов (цитировать ее вряд ли стоит)? Или как относиться к “Истории одной перековки”, помещенной в книге о Беломорско-Балтийском канале?
Можно, разумеется, говорить о том, что Зощенко, будучи в составе писательской бригады, обратился к важнейшей для себя теме — переделке психики человека и проч. Можно уповать, что все, отправившиеся в ту творческую командировку, искренне верили в преображение заключенных. Но куда деть нескончаемый рев сотен лагерников, стоявших на берегу, когда писательский пароход проходил мимо: “Зощенко, выползай!” Об этом реве вспоминает другой участник поездки, Е. И. Габрилович. И даже на неопровержимый аргумент — дескать, не писать для книги о Беломорканале было нельзя — есть контраргумент: не написали ведь Ильф и Петров ни строки, обещая в скором будущем третий роман, на сей раз о перековавшемся Бендере. И не исполнили обещания.
Подойти к этой проблеме не с нравственной меркой, а с художественной проще. Довольно сказать: повесть о каналоармейце А. И. Роттенберге — в первую очередь плохая литература. И совсем вне литературы сочинения, где автор призывает покончить с внутренними врагами. Рассказано это не для того, чтобы попенять Ю. В. Томашевскому за умолчание и пережимы, а чтобы продемонстрировать, сколь сложную задачу он перед собой поставил. И не только поставил, а решал годы и годы, руководствуясь доводами эстетическими. Ведь републикация ранних рассказов и фельетонов, отысканных в периодике, и есть эстетический довод: переиздавалось достойное переиздания.
