А вот голосом Анны Ахматовой мы богаты. До
Но, увы, судя по воспоминаниям ее собеседников, наше богатство — оставаясь богатством — неполно. Нет записей тридцатых и сороковых годов, две же радиозаписи военного времени — тоже пропали.
И хотя еще профессор Сергей Бернштейн (который записывал Ахматову в петроградском Институте живого слова весной 1920 года) справедливо подметил, что тип ахматовской декламации должен оставаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения, — те, кто слышал голос Ахматовой до войны и после нее, свидетельствуют о нашей существенной потере.
В 1981 году поэт, переводчик и фотохудожник Лев Горнунг продиктовал свои воспоминания об Анне Ахматовой, выстроенные на основе отрывочных заметок, которые он делал с середины двадцатых годов. Было там и такое: “1969. В конце 60-х годов фирма „Мелодия” выпустила долгоиграющую пластинку с голосом Ахматовой, читающей свои стихи. Запись ее голоса была сделана, к сожалению, очень поздно, примерно за три года до ее кончины — в 1963 году. Мне, которому приходилось много раз слышать голос Ахматовой — приятный, грудной, а я в первый раз его услышал, когда ей было только 37 лет (в 1926 году. —
В мемуаре, названном “В замоскворечье”, Эмма Герштейн вспоминала о чтении Ахматовой в мастерской художника Александра Осмёркина в 1936 году: “Она произносила [стихи] ровным тихим голосом, как бы сообщая. Только в некоторых местах прорывалось исступление, тотчас умеряемое. <…> Поздние магнитофонные записи чтения Ахматовой уже не передают этого впечатления. Голос ее с годами стал ниже и глуше, к тому же магнитофон сам по себе сгущает звук. Главное же в том, что стихи в этих записях текут беспорядочной вереницей, и это нарушает художественный эффект. Сохраняется только строгий ритмический рисунок авторского исполнения”.
Мне кажется, что понять чувства и Льва Владимировича, и Эммы Григорьевны — можно и нужно. Это их личные впечатления, которые более чем убедительны.
