Однако нам осталось то, что осталось: записи Сергея Бернштейна 1920 года, сделанные на фонограф2, и — то, что было записано в последнее десятилетие жизни поэта.
Замечу, что, в отличие от фонографических записей, это “позднее” чтение — совсем не “остатки” голоса, а сам голос — пусть и состарившейся Анны Ахматовой. Катушечные магнитофоны в это время работали настолько неплохо, что, по свидетельству Л. К. Чуковской, сама А. А. говорила (пусть и полушутливо): “Этот ящик читает гораздо лучше меня”. Ну, если, конечно, те, кто воспроизводил эти записи на антикварных ныне “ящиках”, не забывали сообщать
“Справедливости ради” все же замечу, что среди собеседников Ахматовой были и те, кто примирял себя с неизбежностью времени. В 1966 году историк литературы Дмитрий Евгеньевич Максимов написал “Письмо Анне Андреевне Ахматовой на тот свет”. В этом “Письме…” он говорил о ее непререкаемом присутствии — в продолжающейся
Именно Максимову принадлежит уникальное свидетельство того, как Ахматова однажды слушала собственную аудиозапись. Удивляться этому факту не приходится; Анна Андреевна, как известно, старалась следить, когда это было возможно, за “следами пребывания”. Уж если, как она сама рассказывала, даже в кратковременных зарубежных поездках занималась тем, что без конца “правила чужие диссертации”…
“Не забуду, когда, сидя у нас дома на диване, Анна Андреевна величественно слушала граммофонную запись своего голоса (первую или одну из первых). Голос читал размеренно, на очень ровной интонации, без резких звуковых сдвигов и модуляций. Голос был низкий, густой и торжественный, как будто эти стихи произносил Данте, на которого Ахматова, как известно, была похожа своим профилем и с поэзией которого была связана глубокой внутренней связью. Мгновенные спуски в этом чтении (оттенок усталости) не нарушали общего впечатления от него. Ахматова сидела прямо, неподвижно, как изваяние, и слушала музыкальный гул своих стихов с выражением спокойным и царственно снисходительным.
— Ну как, Анна Андреевна, нравится вам это чтение?
— Ничего.
