Когда-то в далеком, уже неправдоподобном, весеннем детстве эта самая лиса пыталась утащить Серую Шейку — отважная мама отбила. Но крыло осталось поврежденным. Папа-селезень: зря отбила, для чего? чтобы бедняжка страдала всю свою утиную жизнь? И ведь потом все равно окажется в лисьих зубах. Или замерзнет. Или погибнет от голода. Лучше кошмарный конец, чем кошмар без конца.
Сломанное крыло — черная метка смерти: жди, скоро опять приду. Серая Шейка, уже с младенчества не такая, как все, все более внутренне отчуждается от шумного птичьего сообщества, одиночество рождается задолго до отлета птиц, они еще рядом, но она не одна из них — ведь она знает, что в небо ей не подняться. Ей еще предстоит в полной мере понять, что это для нее означает.
Рожденный ползать летать не может. Ничего страшного: ему бы научиться хорошо ползать. Страшно, когда летать не может рожденный летать. Серая Шейка как бы и не вполне утка: она никогда не была в небе, у нее нет нормального утиного опыта.
Потом она остается совершенно одна.
Потом приходит зима.
Потом приходит лиса.
Во многих отношениях “Серая Шейка” близка к “Смерти Ивана Ильича”. Но есть кардинальное отличие. Обыкновенный человек Иван Ильич жил “неправильно”; болезнь, заботливо ведущая его к смерти, дает ему возможность нового взгляда на жизнь. Умирая, Иван Ильич видит свет — жизнь он прожил во тьме. Его смерть осмысленна.
Не так с Серой Шейкой. Простодушный вопрос-протест-вопль Ивана Ильича и многих, многих других Иванов Ильичей: за что?! ведь я такой хороший! Но не задающая таких вопросов Серая Шейка действительно “хорошая”. Она напрочь лишена “грехов”, всего того, что могло бы рационализировать и оправдать ее предсмертный опыт. За что ее одиночество, ее ужас? Каков смысл ее страдания? Как это лишена грехов! Да что это вы такое несете! Нет человека, который жил бы и не согрешил! Но ведь Серая Шейка не человек — утке можно. У Мамина-Сибиряка экзистенциальный эксперимент поставлен в дистиллированно чистом виде.
Уменьшающаяся день ото дня полынья — иссякающая жизнь Серой Шейки.
Душа смотрит на приближающуюся смерть. Слышит ее голос. Трепещет.
И тут, как бог из машины, выскакивает лесник с ружьецом. В засаде вместе с Маминым-Сибиряком сидел: ждал, когда несчастная уточка настрадается вдосталь. Я сказал: “как бог”, но типологически он и есть бог: убивает лису — смерть Серой Шейки, — забирает несчастную в рай, где каждая слезинка ее будет отерта.
