тебе неловко со мной и нельзя уйти.
Охает цирк. Гомонит двенадцатый ряд,
мы должны смотреть на слона, мы дети почти.
В том-то и дело — “почти”.
Это, может быть, до сих пор
так и было, но то, что происходит сейчас
(кони летят по кругу во весь опор),
резко и неотвратимо меняет нас.
Губы деревенеют, произнести
имя твое нельзя — это имя Бога.
Я утаю его в сердце своем. Прости.
Это все, что досталось мне,
но и этого слишком много.
* *
*
Когда мы были молодыми,
мы пили крепкое вино.
Но как подробно это было,
теперь припомнить тяжело.
Мы были крепкими, как доски.
Пах воздух струганой сосной.
И жизнь лежала перед нами
податливая, как земля.
И не было такой задачи,
чтоб нам была не по уму.
И не было таких орехов,
которые нельзя разгрызть.
Мы сделали все, что возможно,
чтобы остаться без зубов,
чтобы озлобленность и робость
нас доконали наконец.
Трухлявое, гнилое тело,
рассудок твердый, как кирпич.
Но в чем была моя ошибка,
наверно, поздно выяснять.
* *
*
Жизнь моя происходит за шагом шаг.
Пробужденье. Чашка кофе с молоком.
Сборы на службу. Среди срочных бумаг
кажется совершеннейшим пустяком
сочинение в день двух или трех строк,
непроизвольно родившихся под стук
клавиш, щелканье мыши. Таков итог.
Благоустройство судьбы есть дело рук.
Потому и не сетую, есть как есть.
У всего есть хорошая сторона.
Не опаздывает дурная весть
и всегда на удивленье точна.
* *
*
Ничего не хочу. Почти. Или слишком много.
Потому что спутаны все пути и пылит дорога.
Некуда мне, сироте, податься, спрятаться негде,
если плавают по воде цветные разводы нефти.
Остается стоять на мосту и глядеться в воду до дрожи,
потому что стать старше можно — нельзя моложе.
Отвори свою душу, как скальпель — грудную клетку.
Ты себя разрушишь, повесишь, как плод на ветку,
как черный сухой стручок бесплодного древа.
Не стойте справа. Не подходите слева.
<p><strong>Вот какой Хармс! Взгляд современников</strong></p>
От автора: “Воспоминания о Данииле Хармсе я собирал и записывал на протяжении полувека. Пожалуй, уже никого из мемуаристов нет в живых. Но у меня никогда не померкнет чувство признательности к ним за то, что они делились со мной своими воспоминаниями о Данииле Ивановиче Хармсе.”
Девят мемуарных статей в записи и обработке Владимира Глоцера.
(“Когда Хармс выступал перед детьми, в искренности веселья, в умении дурачиться была видна непосредственность, детскость, и становилось искренно его жаль за ту титаническую работу, которую он проделывал над своей душой, чтобы быть стервой и только ею.
