выпускает какой-то послушный
Божьей воле седой старичок.
Сны, принявшие странные позы,
словно люди, вкусившие яд…
Но летят голубые стрекозы,
голубые стрекозы летят.
И одна стрекоза ненароком,
одолев непонятный испуг,
подлетает к печальному Блоку
и садится на серый сюртук.
* *
*
Плода запретного вкушение,
Тоска, и мука, и вина…
Обломки кораблекрушения
На берег вынесет волна —
Ковры, торшеры, кресла дачные,
Цветастые половики,
Размокшие контракты брачные
И тени рыб со дна реки.
И жёны, бытия виновницы,
Чтоб завести в домах уют,
Из листьев мяты и смоковницы
Своим мужьям одежду шьют.
* *
*
Живёт моя печаль, как стёклышко в глазу.
Прозрачное стекло похоже на слезу,
на краденый алмаз у перехожих калик —
зачем у них в суме таится сей кристалл?
Печаль по временам похожа на хрусталь.
А может быть, она сама — хрусталик?
Но мир вокруг меня прекрасен и велик.
Презрев мою печаль, смеётся сердолик,
сияет бирюза, как волосы Мальвины.
Но если грянет гром и я с ума сойду,
я снова окажусь в бессмертном том саду,
где на ветвях висят созревшие маслины.
Но я уже слепа, как тот, кто исцелён,
и я уже мертва, как тот, кто воскрешён, —
евангельский слепец, четырёхдневный Лазарь…
Я выйду из пелён — и путь мой предрешён:
надвину на глаза печаль, как капюшон,
и в перечне судеб я стану лишней фразой.
