— Смотрел, смотрел, — признался водитель, — да и не один раз; я уж не знаю сколько; вы тоже фильмы по множеству раз смотрите.
— Бывает. Потому что все-таки забываю. Восстанавливаю. Я же киновед, надо помнить.
— А я помню. Этот. Каждую секунду помню. И все равно. Хочется там еще раз оказаться. Я каждый раз, когда иду после этого фильма, грущу, что все закончилось. Был праздник — и нет, пусто.
— Я вас понимаю.
— Да?
— Конечно. Знаете, как я поступил во ВГИК? Тогда вышла в прокат вторая серия “Ивана Грозного”, где цветной эпизод вдруг, как огонь. И после него — смерть, пепелище. Я ходил и смотрел десять раз. Я не мог остановиться.
— Да! — воскликнул водитель.
— Я тоже понимаю, — сказала билетерша мягко, задумчиво. — Я вот так старые фильмы смотрю, из нашей молодости, как все одеты, какие улицы, какие автобусы, что в магазинах, что телевизор показывает, так бы и вернулась.
— А я бы тот фильм посмотрела еще раз, который в прошлом году, когда испанский посол у меня тут кофе пил и нахваливал, — сказала буфетчица.
— Интересно, — сказал директор. — Почему?
— Море. Солнце. И ехать никуда не надо, сел в зал, свет погасили, смотри и слушай. Волны.
Они еще поговорили о фильмах, которые хочется отчего-то пересмотреть, и директор даже пообещал учесть пожелания, поставить пару фильмов в программу. Затем он взглянул на свои часы и вспомнил об утраченном времени. Выяснилось, что утрачено три часа, что метро уже не ходит, и водитель вызвался его подвезти до самого дома. У буфетчицы была своя машина, шестерка, с облезшей, ободранной краской, с трещиной на заднем стекле, буфетчица говорила, что это камуфляж, что вообще-то Клава (так она называла свою машину, Клавой) в порядке, зато никто на нее, облезлую, не позарится, не угонит. Билетерша ходила домой пешком, она жила рядом с кинотеатром, в соседнем дворе, говорила, что всю жизнь мечтала вот так вот рядом работать, что сейчас она вообще живет как в мечте и люди хорошие вокруг, притом что жизнь — страшная.
