Старый джазмен,чьи остатки волосразноцветны, как гул дискотеки(польская хна, ассирийская басма, российская сивость),старый джазмен,чей слух переперчен Армстронгом,а пересолен: где — Каунтом Бейси, где — Диззи Гиллеспи(черные блюзы, белая ночь диксиленда),старый джазмен,прикупивший и домик, и шлюпку,чтобы глядеть на Байкал и бродить по Байкалу(зубы корявы, а пузо — огромно и лаяй,руки лохматы, а щеки — что колкий шиповник), —старый джазменуверяет меня, что оставилгам ресторана и грохот эстрады за-радидревней старухи, чей дом «через дом», чьи напевыежевечерне он слушает, сладко рыдая.— Ах, как поет! — говорит он, — ах, как она плачет!Это не голос, — твердит он, — а Божье стенанье:Фицджеральд Эллабайкальской старухе не пара.Я восседаю со старым джазменом при грядке —влажные сумерки нас накрывают попоной,белые звезды над домом джазмена пылают,а через дом нарождается странная песня.Голос старушечий в диком узоре из ритмов,в странном пасьянсе из звуков и слов и мелодийходит на цыпочках, тянет мосластые рукик скалам Байкала, к старому сердцу джазмена.Если по правде, то мне этот голос не в радость —слишком криклив он, слишком плаксив он: старухаявно из правнучек тех маляров, что угодныМоцарту были и столь неугодны Сальери…Странно мне видеть тяжелые слезы джазмена,стыдно глядеть в его очи глазами сухими,горько мне думать, что старый джазмен — это Моцарт,страшно поверить, что я — это бедный Сальери…РУССКИЙ РОМАН
