Павел Васильев происходил из семиреченского казачества, это в самом далеком углу нынешнего Казахстана, на границе с Китаем. Был он плоть от плоти своей родины, не отступал ни от дикой ее природы, ни от казачьих станиц. Когда бы ему еще прибавилось годочков, он, может быть, и в другой какой-то мир успел бы заглянуть. Но он не успел. Был обвинен, не без участия Горького (см. «Лексикон русской литературы XX века» В. Казака, М., 1996), в пьянстве, хулиганстве, главное же — защите кулачества. Погиб в лагере в 1937 году.
<p>Юрий Кублановский</p><p>С выходом на Волхонку</p>* * *Отчаянный холод в мертвом заводе, пустые стены и бушующий ветер, врывающийся в разбитые стекла окон. Жизнь замерла. Доносятся тревожные крики чаек. И всем существом ощущаю ничтожество человека, его дел, его усилий.
Из последнего письма отца Павла Флоренского с Соловков (4.VI.1937).
Волны падают — стена за стенойпод полярной раскаленной луной.За вскипающею зыбью вдалиблизок край не ставшей отчей земли:соловецкий островной карантин,где Флоренский добывал желатинв сальном ватнике на рыбьем мехув продуваемом ветрами цеху.Там на визг срываться чайкам легко,ибо, каркая, берут высокоиз-за пайки по-над массой морской,искушающие крестной тоской.Все ничтожество усилий и делчеловеческих, включая расстрели отчаянные холод и мрак,пронизавшие завод и барак,хоть окрест, кажись, эон и иной,остаются посегодня со мной.Грех роптать, когда вдвойне повезло:ни застенка, ни войны. Только зло,причиненное в избытке отцу,больно хлещет и теперь по лицу.Преклонение, смятение, больпродолжая перемалывать в соль,в неуступчивой груди колотьбагонит в рай на дармовые хлеба.Распахну окно, за рамы держась,крикну: «Отче!» — и замру, торопясьсосчитать, как много минет в ответсветовых непродолжительных лет.КишмишЗа соснами в алых лианахосенняя волглая тишь.Туда с пустотою в карманахприедешь, верней, прилетишь.В присутствии бунинской тениего героине опятьначнешь, задыхаясь, коленисквозь толстую ткань целовать.И шепчешь, попреков не слыша,одними губами: «Прости,подвяленной кистью кишмишапотом в темноте угости.Пусть таинство нашего бракас моей неизбывной винойсчастливцу поможет, однако,в окопах войны мировой.И в смуту, когда изменилинам хляби родимой земли,прости, что в поту отступили,живыми за море ушли.В сивашском предательском иле,в степи под сожженной травойи в сент-женевьевской могилея больше, чем кажется, — твой».17. X.1999.
Памяти Роми Шнайдер
