О, Адонай! О, Адонис! А тот ему: друг!
Для чего ты пришел? Постоял, превратился в цветок,
Поднял крылышки и улетел
Снег в подвале, где дети играли в гестапо,
И чайка висит над плывучим, как льдина,
Лесным абортарием, полным тюльпанов, — “Аврора”
Из Нидерландов швартуется в Дублине, а на Москве хоругви
Ветер колышет. Что за лоза оплетает, как спрут бригантину,
Сборные пункты соборного самосознанья,
Опорные пункты? Опричники, хоругвеносцы —
Лучистое, мультикультурное Босх лицезрит человечество:
Знайки, Незнайки, в траве человечек совсем как кузнечик,
Еще человечек, еще и еще: не “полые люди” —
Цветочные, тающие человечки, нагие, как на медосмотре:
Наги все и не стыдятся над огненной стоя рекой
Там, где стол стоял — стол и стоит,
Где был жертвенник — жертвенник,
Кладку разбитой апсиды лоза оплела под луной,
Люминесцентные лампы стоят на руках,
И слетаются сойки, дрозды, Антарктида в цвету,
Лучевая глазная болезнь и малинник в воде, незабудки
У трансформаторной будки — люди в малиннике или
Лилии у Царских врат? Стебли воздушные,
Венчики с зеленоватым отливом снаружи,
А изнутри — синеватым, как ногти утопленников,
И разрозненные лепестки на ковре солеи,
И лишь два, только два еще держатся,
Словно свились на морозе морские коньки,
Разомкнулись, застыли в узоре на стеклах,
Уже затекающем солнцем
Освящение вод
Шерсть верблюжья, волна волосок к волоску,
И зеленая молния вод, и костер наготы,
Чьи пропорции он выверяет по трупам,
Изобретатель летательного аппарата
И субмарин, фонарь озаряет склеп,
Как свеча подо льдом, как ракушка-жемчужница:
Предполагалось, что жемчуг — роса,
Что в него превращается солнечный свет,
Попадая в ракушку; еще была версия:
Молния бьет в моллюска, тот в ужасе
Створки захлопнул, и молния вьется вокруг
Глаз ее, те превращаются в жемчуг:
И, светясь, уходила ко дну Красного моря ракушка,
Спускалась к обломкам Рамсесовых колесниц
И костер наготы во тьме светит,
И он разгорается в полную силу, костер наготы,
Цвета водорослей власяница вонзается в плоть,
И Исайя-пророк говорит при потоке,
Бегущем с вершины Хермона, где горнолыжный курорт,
Говорит о пустыне взыгравшей и возвеселившейся,
Пахнет акридами и диким медом, инжиром раздавленным
И ремешками сандалий, и он говорит
О цветущей пустыне, стоит в светоносном потоке
Над глинисто-желтой водой, и волна — волосок к волоску,
И сандалий ремни, волокнистая бездна с глазами ундин,
На дельфинах летящих верхом — на дельфинах, тритонах,
На гадах морских, шелест крыльев, свеча подо льдом и вода,
Отверзаются очи слепых, и веселие вечное над головами их,
