Есть факты, казалось бы, общеизвестные: совещание партии и правительства 7 марта 1963 года, на котором Хрущев особенно грубо топтал Вознесенского и Аксенова. Этот эпизод стал для Аксенова глубокой травмой: снова и снова возвращается он к нему в своей прозе — в “Ожоге”, в “Таинственной страсти”, хотя и описывает по-разному. Я думаю, сюрреалистический эпизод в “Ожоге”, когда вызванный на расправу герой, почти потеряв дар речи, бормочет нечленораздельную жвачку из газетных советских штампов, прерываемый гневными восклицаниями Главы, и вдруг из пучин обморока просит разрешить ему спеть, — в действительности лучшее описание психологического состояния писателей, подвергнутых публичной порке. Напомню, что собиравшийся грянуть “Песню о тревожной молодости” тридцатилетний писатель неожиданно заводит “Песню варяжского гостя”, понимает, что окончательно оконфузился, но на абсурдное поведение следует абсурдная реакция Главы: пение ему понравилось, и он милостиво разрешает провинившемуся писателю петь дальше.
Но это не писатель Аксенов “вкладывает в уста героя романа „Ожог”” рассказ “участника событий”, как пишет биограф. Это писатель Аксенов сочиняет фарсовую, сюрреалистическую, карикатурную версию событий, которая, быть может, лучше всего передает их глубинную суть, но все же расходится с реальностью.
Пантелей Аполлинарьевич Пантелей — это не Аксенов. И в эпизоде этом мы видим контаминацию поведения по меньшей мере двух героев: Вознесенского и Аксенова. Это Вознесенский, на которого рычал Хрущев, все просил разрешения прочитать стихотворение и в конце концов читает “Секвойю Ленина”.
Как это ни странно, но точный диалог Аксенова и Хрущева никогда не воспроизводился. Мемуаристы пишут разное. По версии самого Аксенова, он на упрек Хрущева, что мстит за своего отца, ответил, что его отец жив, по версии Эрнста Неизвестного: “…стоял на трибуне и растерянно повторял: „Кто мстит, кто мстит””. Вот бы и уточнить биографу: что действительно говорил Аксенов.
Вон Дмитрий Минченок опубликовал в “Огоньке” (№ 52 за 2008 г.) фрагмент стенограммы, где Хрущев топчет Вознесенского, и утверждает, что есть полная запись совещания. Почему бы не пойти по стопам исследователя, не затребовать в архиве стенограмму? Было бы очень интересно сравнить факт и его отражение в литературе. Но выбирается путь полегче: широкодоступные мемуары плюс куски аксеновской прозы.
