и в Музее Октябрьской Революции (справа, подальше) с экскурсией
привечала.
Мы-то, может, и вылечимся.
А вот нынешние далеко не уйдут.
* *
*
...Лик ангелов, какие встарь
Сходили к спящему в Вефиле...
Вячеслав Иванов, “Римский дневник”.
dir/
О юные дочки Лавановы,
Гадающие на жениха!
Никто не читает Иванова
В эпоху затменья стиха.
Рахиль себе равных чурается,
В чем Лия провидит беду.
На что он, хромец, опирается,
У звезд и планет на виду?
Шагают верблюды в истоме, и
Вином обернулась вода.
В ничто и нигде, до истории,
И после нее, в никогда.
Что пролито? Звезды ли? Млеко ли?
Гадать, так уж наверняка.
В пустом довременье, как в зеркале, —
Все будущие века,
Они же — и прошлые. В схиме ли,
В фате ли их жребий благой —
Иаков один для Рахили, но
Для Лии он — кто-то другой,
И обе мечтают о третьем и
Забыли о прежних богах.
Но прошлое с будущим встретилось
Уже, и Иаков — в бегах,
И Некто восходит по лестнице
Над спящим, в обитель планет,
И, в черном две девы, две вестницы,
Два ангела, смотрят вослед:
То Марфа с Марией прощаются
С Тем, с Третьим, но выключен звук.
К кому он, поэт, обращается
С амвона бумаги и букв?
О мудрые дщери Лавановы,
Праматери праотцов!
Никто не читает Иванова
В забвенье начал и концов.
Чья нитка в иголку проденется
Под куполом зрячих планет?
На что он, мудрец, понадеялся?
На то ли, что времени нет?
Голоса уничтоженных и убитых
Каменные диковины —
Великанов работа...
“Руина”, древнеанглийское стихотворение.
Голоса уничтоженных и убитых,
Изгнанных из мироздания
Подобны звездам на вечном крыле ночи,
Небу, которое в полдень от нас сокрыто.
Запертые в одном пространстве
С уцелевшими и палачами,
Мы повязаны с ними единым страхом,
От которого вы навсегда освободились.
Вечная ваша память,
Приснопоминаемые отцы, братия и сестры наши, —
Кто мы без вашей дружбы и ваших песен,
Кто мы — без дыма ваших пожарищ и ваших пирушек?
Как нам без вас говеть? Как жить? Мы ничего не знаем,
Ничего не умеем и не понимаем,
Словно Офелия, похоронившая десять тысяч старших любимых братьев,
Что ушли из мира на полуделе и полуслове!
Я трепещу, лечу, на ветру сгораю.
Я поднимаю чашу на вечной тризне.
Кто-то поет: “Я еще не жил — и вот умираю,
Но никогда еще так не жаждал жизни”.
Сколько их — воинов, братьев, — от коих в мире
Только эта жалоба и осталась?
Все народы и нации — тысячерукие гекатонхейры,
У которых обрубков больше, чем рук. И приходит старость,
А гекатонхейры, забыв обо всем, что знали
Отвалившиеся и обрубленные руки, впадают в детство.
Я несу вашу память, как зачехленное знамя,
Не касаясь пером запечатленной дести,
