Да что там колено! Вот сидите вы в метро, а напротив вас как на подбор — жуткие рожи. Ну, все на этот раз почему-то так подобрались. И вы, конечно, добросовестно, страстно даже их разглядываете и думаете прилежно про них, что вот они такие ужасные, отталкивающие. Но не все так просто. Вы опять любите! Вы любите смотреть, вы любите видеть, вы любите, наконец, даже сами эти рожи — за то, что они едут напротив вас, что на них можно безнаказанно смотреть. Все, все, пока мы живем, пропитано этой любовью. И не страхом, а именно любовью, потому что страх — это только страх потерять любовь, страх невозможности полюбить жизнь вот такой. Утрата — только утрата любви, объекта любви, возможности любить.
Ушами младенца
Ну вот, если кто-то говорит, один другому, так напористо: “Ста-а-рик!” — значит, он собирается “озвучить”, как теперь говорят, какую-то подлянку. Типа я не смогу за тобой заехать или оказалось, у нас со Светкой нет таких бабок, какие я обещал тебе одолжить, ну и в таком роде. Это же ясно, это же очевидно. Любой настораживается при этих милых, ласковых словах прямиком из “Трех товарищей”. В нас живет чуткий ребенок, который улавливает информацию отнюдь не вербальным путем. И с литературой такая же штука. Нравится — не нравится, — этот вопрос упирается в то, к кому вольно или невольно подлизывался автор, когда сочинял. Вот в детстве я, несмотря на все, что говорилось дома про “красного графа”, обожала “Детство Никиты”. Сначала мне его читала мама. Я требовала практически непрерывного чтения, раз за разом. Потом сладострастно перечитывала сама, радуясь каждой фразе. Мне казалось, а как могло, с другой стороны, такое казаться тогда, на заре, — непонятно, но, ей-богу, каким-то образом уже тогда казалось, что вся поэзия, вся рефлексирующая Душа литературы вышла из той тоски, которую испытал Никита той весной, забравшись на какую-то верхотуру и, не понимая, что происходит, — молился случайно оказавшейся там деревянной ложке. Странно, что в семье, несмотря ни на что, псевдографа все-таки включали в иконостас рекомендуемой литературы. Видимо, просто тогда все было еще совсем близко. Из-за травматического шока прошлое никак не отцеплялось и вслед за паровозом, летящим вперед, как в сказке, неслась оставленная им станция пункта отправления.
